Aркадий Бурштейн
Эссе о поражении

ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ Под утро, когда устанут Влюбленность, и грусть, и зависть, И гости опохмелятся И выпьют воды со льдом, Скажет хозяйка – хотите Послушать старую запись? – И мой глуховатый голос Войдет в незнакомый дом. И кубики льда в стакане Звякнут легко и ломко, И странный узор на скатерти Начнет рисовать рука, И будет звучать гитара, И будет крутиться пленка, И в дальний путь к Абакану Отправятся облака… И гость какой-нибудь скажет: - От шуточек этих зябко, И автор напрасно думает, Что сам ему черт не брат! - Ну, что вы, Иван Петрович, - Ответит ему хозяйка, - Бояться автору нечего, Он умер лет сто назад…

Ал. Галич

С тех пор, как я приехал в Израиль, прошло чуть более 8 лет. Не так уж мало, но и не так уж много для меня. Очень много для моего старшего сына, покинувшего Россию в 14 лет. Сегодня ему 22 года, и личность его лепилась уже здесь. Он любит Галича, знает его и охотно слушает. Но никогда не суждено ему слушать эти песни так, как слушали их мы. Никогда не суждено более слушать так эти песни и нам. Ибо в ТО время, время этих песен, между словами Галича и теми, кто воспринимал их, было нечто еще: мертвенное дыхание государства. Забавно, именно оно, это дыхание, придавало особенную свежесть песням Галича, превращая их в глоток действительно живительного воздуха. Да, то было странное, но и счастливое в каком-то смысле время: мы четко знали, где враги, а где друзья, ненавидели гебню и упоенно читали то, что читать запрещалось, по знанию запретной литературы распознавая друг друга. Оппозиционность режиму принималась за прогрессивность и порою за авангардизм. Так мой приятель, художник Михаил Раппопорт, после встречи с режиссером Юрием Любимовым, не мог успокоиться: “В живописи его вкусы остались на уровне сюрреалистов! И этот человек считался самым авангардистским режиссером России на протяжении десятилетий!”. Исчез СССР, сначала из моей жизни, а потом и вообще с карты мира, исчезла та призрачная реальность, то королевство кривых зеркал, в которые смотрелась страна, которой нет больше. Многое из того, что наполняло нашу жизнь до предела, умерло вместе со временем. Но что-то же заставляет сегодня моего взрослого сына, израильтянина, слушать песни Галича. Конечно, совсем не так, как слушали их мы. Я в принципе знаю, что. Я понял это еще в 1987 году, когда выполнил разбор нехитрой диссидентской песенки “После вечеринки”. С 1987 года этот разбор существовал в устном варианте, я всегда показывал его на выступлениях и встречах. Но никогда не записывал, не знаю, почему. А вот сейчас, не знаю почему, решил записать этот давнишний свой анализ. Он перед вами.

Под утро, когда устанут Влюбленность, и грусть, и зависть,	И влюбленность, и грусть, и зависть – естественные человеческие чувства. Усталость чувств – угасание их.
И гости опохмелятся, И выпьют воды со льдом,	Отметим, что оживление чувств и облегчение приходит, и связано оно с холодом, со льдом.
Скажет хозяйка: хотите Послушать старую запись, И мой глуховатый голос Войдет в незнакомый дом.	Старая запись – запись, отдаленная от вечеринки во времени. Голос глуховат потому, что идет издалека. Дом незнаком, так как стоит в другом, отдаленном от источника голоса месте.
И кубики льда в стакане Звякнут, легко и ломко,	Мы уже видели в первой строфе лед и отмечали, что с ним связана сема облегчения. И вот опять – кубики льда звякают легко и ломко: связь возникшая между голосом и слушателями ненадежна и нарушить, сломать ее нетрудно. А пока –
И странный узор на скатерти Начнет рисовать рука.	Отметим сейчас лишь, что рука начинает рисовать узор, не присущий данному месту, незнакомый здесь. Узор странен – так как наведен, навеян глуховатым голосом.
И будет звучать гитара, И будет крутиться пленка, И в дальний путь к Абакану Отправятся облака.	Старая ломкая пленка связывает далеко отстоящие друг от друга точки, по этому каналу до места вечеринки доходит музыка, и в дальний путь, в страну холода и ломкого льда (ломали кайлом), отправляются странники (узор был странен, помните?) – легкие облака. Мы видим в этом четверостишии все уже встреченные нами и выделенные ранее семы: и холод, и дальность, и ломкость, и легкость, хотя прямо и не названную. И все это существует, пока звучит музыка.
И гость какой-нибудь скажет: От шуточек этих зябко,	Снова сема холода, связанная со звучанием пленки: зябко гостю от этих шуточек.
И автор напрасно думает, Что сам ему черт не брат.	По сути гость хочет сказать здесь, что автор чересчур смел. Для передачи этого значения в русском языке существует множество синонимов и идиоматических выражений: все по фиг, море по колено, черт не брат, царь не ровня, безрассудно смел и т. д. Почему же гость в песенке Галича сказал то, что сказал, именно такими словами? Почему он помянул черта? Почему случайно выбрал именно эту идиому? Ответ на этот вопрос дает следующая – и последняя – строфа песенки.
Ну, что вы, Иван Петрович, Ответит гостю хозяйка. Бояться автору нечего, - Он умер лет 100 назад.	Вот он, этот ответ, поразительно прямой, прозрачный и по существу взрывающий и опрокидывающий текст песенки во всех смыслах и на всех уровнях. Автор мертв. Голос идет из могилы! Оттого-то и зябко гостю. Оттого-то он поминает черта, обитателя того мира, в который ведут могильные врата. Тот холод, который поминается в тексте песенки неоднократно – могильный холод. А сейчас, уже зная это, вернемся к началу песенки и прочтем ее еще раз, подсвечивая строчки нашим обретенным знанием.

Второе прочтение