Леонид ЧеркасскийЯ рядом с корнем душу успокою
ГЛАВА ДЕCЯТАЯ Я никогда (ни на минуту!) не забывал, что я еврей; мне напоминали об этом мой паспорт, десятки заполненных в разные годы анкет, даже библиотечные карточки, где нередко присутствовала пятая графа. Но это бы полбеды. Оскорблял и выматывал душу государственный антисемитизм, бытовой расизм, но их оттесняли любовь, радушие и бескорыстная дружба; эти величины не обладали административной властью, но они были рядом, на расстоянии вытянутой руки, и судьба улыбалась кротко и примиряюще. Я еврей. Означает ли это, что я другой, отличный от моих друзей и государственных врагов, и в чем мое отличие? И дает ли моя действительная непохожесть право нееврею считать меня человеком второго, а то и третьего сорта?.. М.Бубер, профессор социальной философии Еврейского Университета Иерусалима (1938-1951), главную проблему еврейства видит в его “раздвоенности”, в борении в нем противоположных начал. В работе “Еврейство и человечество” звучит призыв к “обретению единства”и указаны носители различий, готовые к такому “единству” или к нему не готовые: “речь идет о различии между людьми выбирающими и людьми, пассивно воспринимающими происходящее, между людьми творящими и разрушающими, между евреями и евреями галута”. Но ведь евреи галута составляют более половины всего мирового еврейства! А десять-пятнадцать лет назад их было еще больше. И что же – все они “пассивно воспринимающие происходящее”, все они “разрушающая сила”? Одной из бед последней алии, да и предыдущих тоже, является неприятие ортодоксальной частью израильского общества российских евреев как евреев неполноценных. Что это значит? И что значит “еврей творящий” и “еврей разрушающий”? Какова поведенческая модель современного российского, то есть галутного еврея, пребывавшего в сем состоянии всю свою жизнь или ее часть, или живущего в рассеянии и сегодня в соответствии с исторически-сложившимися обстоятельствами? Л.Фейхтвангер в 1950 г. писал, что евреи столетиями были гонимы, что они постоянно должны были приспосабливаться к новым людям, и это сделало их куда приспособленнее тех, кто веками могли передвигаться лишь в пределах своей округи. Важно осмыслить содержание глагола “приспосабливаться”, а также понять, как и насколько изменилась поведенческая модель еврея за последние 60 лет. Самоубийственный вызов Мандельштама: “Я живу, под собою не чуя страны…” менее всего похож на пассивность. “Бродский, – пишет С.Довлатов, – создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвердо знал о его существовании”. Редкое исключение? Согласен. Исключение, но не редкое. Выход на Красную площадь Богораз, Горбачевской и пятерых их товарищей в знак протеста против ввода советских танков в Чехословакию, мало похож на “пассивное восприятие”. А разве решительный поступок моего друга Марка Шнейдера, описанный в одной из глав, не свидетельство активной позиции российского еврея? Таких примеров великое множество. И тем не менее, “двойственность”, несомненно, присуща евреям из СНГ. “Одни отступают перед насилием, перед могуществом зла, его искусом, присоединяются к запуганному большинству, которое так необходимо власти, – пишет Д.Гранин о россиянах вообще, о евреях, к коим принадлежит сам, в особенности. – Другие вступают в борьбу за себя, за свою человечность”. Следовательно, речь идет о выборе, в трактовке М.Бубера, как о “личном решении” или “внешней необходимости” или просто как о “случае”. “Итак, я спрашиваю, когда и где переход от свободы к рабству обретает статус неизбежности, – читаю у И.Бродского в эссе “Полторы комнаты”. – Когда он становится приемлемым, особенно для неискушенного наблюдателя? В какие годы уничтожение личной свободы наиболее безвредно для человека? В каком возрасте это событие слабее всего фиксируется его памятью? В двадцать лет? В пятнадцать? В десять? В пять? В утробе? Риторические вопросы, не правда ли?…” И любой выбор, добавлю, труден и мучителен. Писатель Ю. Карабчиевский, автор блистательной, хотя и спорной книги о Маяковском, “активно” утверждал свое “еврейство” такой, например, формулой: “Народ, который я имею честь представлять…” Ш.Маркиш подметил важные обертоны этой позиции: “Безмятежное, то есть без восторгов, но и без проклятий, приятие своего иудейства, некоего неизвестного, но и неизбежного в уравнении жизни, дается лишь избранному меньшинству, крохотному меньшинству, считанным личностям”. Ш.Маркиш имеет в виду поэтическую, литературную личность, которую поэт добровольно, умышленно и сознательно выставляет читателю на обозрение и умозрение. Но такая поведенческая модель присуща не только “литературной личности”, и тому тоже есть примеры. Общим же признаком хорошего тона считалась фигура умолчания, когда речь заходила о евреях. Еврейские анекдоты в смешанной и случайной компании вызывали некоторый конфуз и неловкость и, наоборот, особо мерзкий анекдот про Сарру и Абрама мог в определенной среде принести рассказчику дополнительные очки, особенно при умелой имитации картавости, на широком фоне антисемитского беспредела. Многие литераторы (и не только они), уйдя в глухие псевдонимы, настолько с ними сживались, что порою забывали настоящие имена покойных родителей. Здесь в Израиле я обратил внимание на интересную закономерность: в иных поэтических сборниках, изданных на святой земле, появлялась “еврейская тематика”, между тем как в большинстве стихотворений, вошедших в эти же книги и написанных в разные годы до репатриации, “еврейская тема” отсутствовала начисто, она не звучала ни в намеках ни в полунамеках. У авторов, бывших военных, мы находим стихи о Ваньке-взводном и других хороших русских парнях; в небольших разделах таких сборников, созданных после приземления в аэропорту имени Бен-Гуриона, мы узнаем, наконец, подробности славных подвигов Хаима-взводного и других боевых еврейских товарищей, в прежние советские годы не воспетых нашими еврейскими поэтами-реалистами. Не проходила еврейская тематика? Никто не печатал? Да, дело было нелегкое и даже опасное. У всех на памяти славные имена литераторов, пренебрегших запретительной политикой советской власти. Стало быть, многое зависит от гражданской позиции, мужества и воли. П.Вайль и А.Генис в книге “60-е. Мир советского человека” делятся с читателями горьким наблюдением, выраженным, как всегда, в парадоксальной форме: “Евреи были чуть ли не главной тайной Советского Союза. Может быть, только половую жизнь скрывали с еще большим усердием. И то и другое могло существовать только в сфере стыдливого умолчания, только в виде эвфемизмов”. Зато антисемитизм не требовал эвфемизмов и смягчающих обозначений, и чем он был жестче, тем лучше для режима. В умной книге санкт-петербургского прозаика А.Мелихова “Исповедь еврея” (1994) с большой психологической глубиной прослежена, в частности, взаимосвязь между поведенческой моделью еврея и антисемитской практикой. …Я обрушивал на них горы щедрости и бескорыстия (пока про меня не стали говорить, что у меня денег куры не клюют), не отказывался ни от какой работы (пока не выяснилось, что я стараюсь пролезть в каждую тему). Когда меня начали печатать в Москве, это означало связь с академическими еврейскими кругами (заграничные переводы – это была уже связь с международным сионизмом). И все-таки я очень долго лез из своей еврейской кожи вон, чтобы отмочить что-нибудь настолько выдающееся, что это сделало бы меня таким, как все… …Теперь при словах “Россия”, русские я невольно втягиваю голову в плечи: я знаю – всех русских без разбора их достоинств скликают скорее всего против меня… Грустный вывод!
Примеры антисемитизма с “академически-литературной окраской”, взятые из моей личной жизни, отличаются изысканностью и нравственным величием. В родном Институте мне несколько раз подряд вручали пригласительные билеты на приемы в китайское Посольство. Я этим избалован не был, а тут, нате вам, пожалуйста! Вскоре я понял, в чем секрет. Из Посольства приглашения приходили безымянно; “на местах”, в Институтах, Министерствах и Ведомствах, бдительные люди вкладывали приглашения в конверты и писали на них имена “проверенных лиц”. На моих неожиданных конвертах основную фамилию тщательно зачеркивали и вписывали мою. Всегда кто-нибудь отсутствовал или болел. Поначалу на исправления я не обращал внимания… Мне стало стыдно и гадко и я поспешил в известный кабинет. – Алексей Алексеевич, очень Вас прошу, никогда больше так не поступайте! – начал я без всякого предисловия. – Я не желаю ходить в Посольство по чужим пригласительным билетам. Это оскорбительно. – И вышел. Он был неплохим человеком. Ему, даже ему, стало совестно за свой Комитет, и он пытался, пусть грубо и неуклюже, исправить хоть малую несправедливость из бессчетных зол, творимых этим надучреждением. Кстати, я не раз жаловался благоволившему ко мне Директору на систему “неприглашения” заведующего сектором. Он всякий раз вскидывался: “Да-да! Надо ему сказать!” Ему – это Чрезвычайному и Полномочному Послу КНР в Советском Союзе. Но в глаза мне не смотрел. Он-то знал, что Посол тут не при чем. Или вот случай. Стало известно, что в высоких китайских сферах созрела идея поощрить то ли премиями, то ли орденами наиболее отличившихся советских китаистов, переводчиков, исследователей и пропагандистов китайской литературы в СССР. На Правлении Всесоюзой Ассоциации китаеведов начались обсуждения кандидатур. По переводчикам прозы разногласий не возникло. С поэзией дело обстояло сложнее. Руководство беззастенчиво проталкивало бывшего мидовца, неплохого переводчика, невероятно самолюбивого и до неприличия настырного господина, который бегал по инстанциям, демонстрируя свои сочинения и размахивая корректурой еще не вышедшего в свет сборника переводов. Таким способом, теряя лицо, как говорят китайцы, он отстаивал свое первенство. Его соперником был, извините, я. В китаеведении он сделал неизмеримо меньше меня, это было слишком очевидно, а сделанные статистические выкладки и вовсе упрощали коллизию. В окончательном Списке на первом месте среди кандидатов красовалась хорошая русская фамилия. Впрочем, страсти кипели напрасно: орденов и премий не получил никто. На каком-то этапе инициатива не получила поддержки. Мне же был преподнесен еще один урок: знай свое место! Однажды случай свел меня с Секретарем по кадрам Московской писательской организации Ильиным, бывшим генералом КГБ, любимым персонажем сатирических повестей В.Войновича, личностью мстительной и злобной. Заканчивалась подготовка к поездке большой группы писателей на Дальний Восток (“писательский десант”), куда на уровне творческой целесообразности включили меня, литератора-китаиста, поскольку китайская проблематика в ту пору была чрезвычайно актуальна, а у трудящихся прилегавших к Китаю районов и областей, наверняка, накопилось немало вопросов о перспективах советско-китайских отношений, в том числе в области культуры. Я написал: “на уровне творческой целесообразности”. Но существовал еще “уровень Ильина”, куда меня и вызвали. Тогда я знал об Ильине не очень много и вошел к нему почти беззаботно. –Леонид Евсеевич, – сразу приступил к делу хозяин кабинета. – Мы знаем, Вы заняты ответственной деятельностью в Академии Наук, и мы не решаемся отвлекать Вас от ваших дел. Вы серьезный ученый, предполагаемая поездка может надолго выбить Вас из колеи. Желаю дальнейших творческих успехов в Институте! Я хлопнул дверью с такой силой, что посыпалась штукатурка. К звукам он привык. Долго потом передо мной маячило в призрачном тумане крупное белое лицо иезуита, державшего в пятерне достойных литераторов. И все же я тогда попытался добиться правды. Куда там! Тогдашний Секретарь Парткома, детский писатель, испуганно замахал руками, не желая ввязываться в опасную авантюру. Даже сам Сергей Сергеевич Смирнов, Первый Секретарь московских писателей, к которому я обратился, сослался на сверхзанятость, на отлет за рубеж буквально через несколько часов, и исчез молниеносно. Я где-то обмолвился, что самые интересные мои поездки в Китай носили случайный характер и первоначально никем не предусматривались. В расчет всегда принимали одних и тех же лиц, как правило, престижных национальностей. На международные научные конференции (в Веймаре, Софии, Братиславе, Дели) меня оформляли в группе научного туризма (то есть за свои деньги, но засчитывая дни поездки как рабочие). Заведующий сектором и так далее, я мог расчитывать на более высокий статус. В последний раз я твердо заявил, что поеду на конференцию только как член делегации. И своего добился, единственный раз: на Симпозиум в Улан-Батор я поехал за “государев счет”. В состав делегации деятелей культуры от Союза обществ дружбы я тоже проник случайно. Заместителю Директора института по режиму позвонили из ССОДа как раз в ту минуту, когда у него в кабинете находился по своим делам мой близкий приятель. На вопрос Замдиректора, кого из китаистов он бы порекомендовал включить в делегацию, – с этой целью был сделан звонок, – мой приятель с воодушевлением подсказал мою фамилию. С ходу фамилия была произнесена: рекомендация столь ответственного лица оказалась решающей. А если бы в кабинете в тот момент оказался другой человек? Какая бы прозвучала фамилия? Да любая, но едва ли моя. Элемент случайности сыграл свою благотворную роль и в моей поездке в Шанхай от Союза писателей на Международную конференцию по проблемам китайской литературы. Это была моя конференция, и не делегировать на нее они меня просто не могли. И все же среди делегатов значилась фамилия лингвиста, не имевшего отношения к исследованию китайской литературы, но зато обладавшего изумительной русской фамилией и ярковыраженной русскостью облика. Со списком делегации и тоже случайно познакомился чл.-корр. АН СССР Б.Л.Рифтин, консультант Иностранной Комиссии ССП. Он выразил крайнее недоумение абсурдностью выбора, и вместо случайного человека, уж не знаю, с каким чувством, вписали мою фамилию. Всегда и неизменно срабатывала генеральная тенденция: “Евреев не пущать!” Это и был антисемитизм в чистом виде. В “Исповеди еврея” А. Мелихов рисует социальный портрет русского национал-шовиниста, указывающего на опасность нарушения народного единства внедрением иноверцев-чужаков, евреев, в первую очередь. “Я сделался особенно опасен тем, что приобрел кучу почитателей в том самом Единстве, которое и стремились от меня уберечь, – с горькой иронией констатирует А.Мелихов. – Эти предатели под покровом ночной темноты в накладных бородах пробирались ко мне, чтобы побеседовать со мной о квантовой механике и кооперативном движении, о перемещении в Дирекции и комедиях Бернарда Шоу, о Шиллере, о славе, о любви – и разносили впрыснутую мною заразу в свои мирные Эдемы, распространяя восторженные охи по поводу моей змеиной мудрости”. Сколько сарказма в перечислении предмета ужасных бесед ! Как быть? Что делать? В “Московских размышлениях” по поводу “Иерусалимских размышлений” Амоса Оза, известного израильского писателя, Лев Аннинский к теме “Евреи и Россия” подходит с оптимизмом и надеждой: “Евреи, оставшиеся в России… мучительно решают вопрос: кто они? Надо перестать быть евреями, надо становиться русскими. Инстинкт духовного самосохранения подсказывает им идею. Они – неевреи, но и нерусские. Они- “русские евреи”. Особый народ в составе России, особая струна в оркестре русской культуры”. Между тем Россия в лице организованного не-большинства (пока) недвусмысленно отвергает эту “особую струну”, ей не нужны “чужаки” в национальном “оркестре”. “Опасность” усугубляется тем, что “чужаки”-евреи сами являются сотворцами русской культуры. С другой стороны, евреи, не все, разумеется, не желают “перестать быть евреями”, даже при наличии “инстинкта духовного самосохранения”. И наконец, кому из неевреев интересно узнать, как и при каких условиях формировался еврейский национальный характер и почему евреи такие какие есть, а не другие, например, похожие на русских? Как со всем этим совладать на российских просторах? “Я не мог себе представить, насколько далеко зашли советские правящие круги в осознании безвыходности русско-еврейских отношений”, – в 1981 г. писал израильский ученый и писатель А. Воронель. Последующие волны эмиграции и репатриации из Советского Союза подтвердили эту констатацию- прогноз. Я размышляю о своей судьбе и не строю прогнозов; я окончательно израильтянин российского происхождения и русской культуры, стремящийся на излете жизни понять мою историческую родину и ее ценности, которые являются моими ценностями, и мне лишь остается к ним приобщиться. Мало, очень мало для этого времени. К русской культуре я приобщался десятилетия и проникся ею всем сердцем. “Разочаровавшись в России, евреи увозили ее с собой” (П.Вайль, А.Генис).
В российском культурном социуме я нашел свою нишу. Работая в коллективе, я занимался, прежде всего, индивидуальным творчеством. Склонность к гуманитарным дисциплинам во мне проявилась рано и, естественно, праправнук “людей Книги” стал человеком “литературным”. С евреями это происходит часто. Мои родители были врачи, но даже они печатали статьи в ведомственных журналах. Индивидуальное творчество соответствовало моим душевным устремлениям. Я обитал в коллективе и в то же время существовал как бы “сам по себе”, в своих книгах. В сущности, таков стиль и метод академической работы, кроме, конечно,тех областей знаний, которые требуют совместных усилий группы ученых. Я занимался, по выражению А.Мелихова, “одиноким творчеством”, но в отличие от его лирического героя, не испытывал потребности в устремлении туда, “где галдят и кучкуются”. Я находился там, когда этого желал. Я вовсе не был “вне общества”, – А. Мелихов порою сгущает краски; я понимаю, он обобщает, и он прав, а я вспоминаю неомраченные сюжеты. Существует расхожее мнение, будто в России последних десятилетий поэты становились переводчиками не от хорошей жизни. Якобы в оригинальной поэзии из-за цензурного произвола и партийного диктата они были лишены возможности писать правду и стремились выразить себя и свое время через перевод. Немалую роль играл материальный фактор; за переводы хорошо платили, опытые переводчики зарабатывали большие деньги. Перевод мировой классики и “прогрессивной современной литературы”, поэзии и прозы народов СССР поощрялся на всех уровнях, ибо, как писал Е. Эткинд, он повышал престиж государства и “создавал иллюзию интенсивной культурной жизни”. Замечу лишь, что переводческий бум был отнюдь не иллюзией. Другое дело, что он прикрывал вакуум оригинального нонконформистского творчества, заполняемый самиздатом. Верно и то, что выбор (отбор) текстов для перевода имел часто идеологическую подоплеку и носил наступательный характер. Но и это объяснение не дает ответа на вопрос, как удалось создать в России блистательную школу перевода, лучшие мастера которого избрали искусство перевода не вынужденной, но основной и желанной профессией. Для многих, особенно евреев, переводческая деятельность оказалась замечательным каналом, куда устремилась их интеллектуальная энергия; эта деятельность предполагает отличное знание русского и иностранных языков, психологическую гибкость, умение “приспосабливаться” к чужой языковой среде, имитировать нездешнюю среду обитания. Все это органично присуще моему “бездомному”народу. Жизнь, судьба евреев, писал Л.Фейхтвангер, воспитали в них все те способности, которые создают литераторов. Скитание по миру расширили их кругозор, обострили чуткость к космополитическим связям, развили чувство языка. И, конечно же, сделали их первоклассными переводчиками! Художественный перевод стал фактором сближения стран и континентов, обогащая принимающие литературы и содействуя развитию национальных литературных языков. “Что бы ни говорили о недостатках переводческой работы, – писал Гёте, – труд переводчика был и остается одним из важнейших и достойнейших дел, связующих воедино вселенную”. “Вселенная” для еврейского национального характера – первейшее дело! Всего один пример. По библиографическим данным за 1970-1985 гг., из всех статей по международным литературным взаимосвязям в российской научной печати 45% принадлежали авторам-евреям (из 71 публикации – 32) (см. “Н.Т.Федоренко, Избранные произведения,М.,1987, том второй, с. 461-467). Цифры далеко не случайные. Переводческая работа позволяла уйти от текущей политики, – превыше всего ценились европейская античность, восточная древность. В ученых кругах шла молва о том, что востоковедение менее других гуманитарных дисциплин пострадало от культа личности. Некоторые ухитрялись под видом слабой ориентированности в происходящем – “я древник!” – не заниматься общественной работой, что, между прочим, приравнивалось, по П. Вайлю и В.Генису, к антиобщественной деятельности, но чаще позволяло счастливчикам не сотрудничать с государственными и общественными институтами. Лично мне это не удавалось: я был слишком деятельной натурой. Китаеведение как науку и китайскую литературу как объект научно-литературной деятельности я выбрал сознательно. Я занимался своим делом. У меня был не слишком большой выбор, но он был. Китай становился перспективен: на его земле происходили события исторической значимости. Тысячелетняя империя стала Народной Республикой. С ней предстояло знакомиться и работать. Китайский язык завораживал таинственной непохожестью на всё мне известное, уникальная трудность его изучения давала возможность проявить себя, подняться над заурядностью, добиться сносного положения в обществе. Серьезная конкуренция мне явно не угрожала. Целинных земель в науке о Китае хватало на всех желающих, тем более, что таких было сравнительно немного; “хозяева жизни” устремили свой взор на сытый и стабильный западный мир. Я узнавал о Китае удивительные вещи, познакомился с конфуцианством, поражался традиционной привязанности китайцев к старине, к Книге-канону, по которой народ располагал свою жизнь, и Китай, изначально интуитивно и неосознанно, становился мне ближе. Я живу теперь как бы в трех языковых и культурных стихиях – российской, китайской, израильской, и ни от одной из них не могу и не хочу отступиться. Почему же я покинул Россию, где состоялся как ученый и литератор, проживший благополучно большую часть своей жизни, окруженный верными прекрасными друзьями? В 70-е годы эмиграция для нас с женой и дочерью, не говоря уже о моих родителях, была чем-то далеким и нереальным. Но в конце 80-х мы поверили в ее возможность и поняли ее необходимость. Мое положение в Институте было прочным, меня печатали в престижных журналах и в центральных издательствах, дочь работала в известной московской клинике и, стало быть, решение дочери и ее мужа уехать в Израиль, – что они и совершили в 1990 г., а спустя два года и мы с женой, – было продиктовано не экономическими соображениями, но психологической атмосферой в стране, антисемитским разгулом, обещавшим кое-что похлеще, чем легкие чудачества общества “Память” и вопли митингующих на Пушкинской площади. У нас росли мальчик и девочка, в неокрепшем сознании которых выжигали первые, знакомые до боли клейма: “Девочка, скажи кукуруза!”, “жиденок”, “еврейская морда”. Нестареющий на российской земле набор, милый сердцу любого “истинного” русского патриота, для которого “кровь и почва” – высшие духовные и материальные ценности! А у нас, взрослых, количественные накопления обид, по законам диалектики, привели к качественному скачку от скрытого (или полускрытого) неприятия жизненных стандартов к открытому неповиновению, к громкому протесту: “НЕ ЖЕЛАЮ!” ХОЧУ быть гражданином не любого сорта, кроме первого, но именно первого; хочу получать любой отказ по любому поводу и в любом месте, если его получу, не по причине моего национального несовершенства, а по любым другим тысячам причин; хочу ввязаться в драку, если придется, не в связи с неарийской конфигурацией моего носа, а по любым иным мотивам; хочу быть, как все граждане, вхож в любые общественные, научные и государственные структуры, даже если в итоге моих стараний я не проникну ни в одну из них – под любым предлогом, однако не по вине моих родителей, начинавших свой жизненный путь где-нибудь за бывшей “чертой оседлости”. Не столько сионистская пропаганда, сколько заклинания отечественных агитаторов и пропагандистов стали катализатором еврейского исхода.
Эти строки я написал в Израиле, оглядываясь на прошлое и вспоминая свое прощание с Россией. Трудное прощание. Мне позвонил академик С.Л.Тихвинский, Председатель Правления общества российско-китайской дружбы, и между нами завязался интересный разговор. – Леонид Евсеевич, на следующей неделе мы проводим в Доме дружбы литературный вечер. Не могли бы Вы выступить с докладом? Ваша тема. – Что Вы, Сергей Леонидович! Через десять дней я навсегда покидаю Россию. Уезжаю в Израиль. – Я не сомневался, что он об этом знал, все знали. Он не дрогнул и продолжал: – Вот и хорошо! “Грохните” напоследок, “под занавес”! – Спасибо, очень занят, предотъездовские хлопоты, никак не могу… В паре с академиком мы выступали на многих литературных вечерах, он – со Вступительным словом, я с докладом. У нас установились деловые конструктивные отношения, и этот, несколько лет назад совершенно немыслимый разговор, доставил мне мрачное удовлетворение. Мы простились. В ОВИРе, где долгие годы царили произвол и глумление над евреями-репатриантами, в октябре 1992 г. меня ожидал неожиданный сюрприз. Я явился за паспортами. Красивая молодая женщина в полувоенной форме встретила меня спокойно и дружелюбно. – Ваша просьба удовлетворена. Вот ваши паспорта. А скажите, Леонид Евсеевич, чем Вы собираетесь заниматься в Израиле? – Тем, чем занимался всегда, то есть китайской культурой. Рассчитываю читать лекции в одном из университетов. – Ну что ж! Это хорошо. Желаю Вам успехов и всяческого благополучия! – Послушайте, я не думал, что в этом строгом учреждении могут работать такие приветливые дамы. Благодарю Вас! Я пришел прощаться с Директором Института. – Хочу с вами попрощаться, Михаил Степанович... уезжаю… – А кто будет писать стихи? Ну, всего тебе! – и мы обнялись. С Заместителем Директора профессором Р.Б.Рыбаковым у нас были особые отношения. Он курировал Отделы литературы, языка, культуры, древней истории, и мы нередко встречались по служебным делам. Но они отнимали немного времени. Мы любили беседовать на “отвлеченные темы”. Воспитанный в семье акад. Б.А. Рыбакова, Ростислав Борисович являл собой образец рафинированного русского интеллигента. Он бывало раскуривал трубку, набитую ароматным табаком, просил кофе на двоих и на какое-то время отключался от внешнего мира. Мы затевали разговор о новых спектаклях, книжных новинках и проч. На этот раз, прощаясь со мной, он сказал: - Что я вам скажу, Леонид Евсеевич? Без Вас в Москве будет грустно. – Он хватил через край, но мне было приятно. Когда через два года я посетил Москву и свой Институт, именно Ростислав Борисович оказал мне самый сердечный прием. Уезжая, я особо остро ощутил, каких оставляю друзей и уже тогда понимал, что новых приобрету едва ли и что потери невосполнимы. Всякая переписка, за редчайшим исключением, теряет упругость, становится вяловатой, остылой, сходит почти на нет, даже если в душе у тебя сохранились теплота и нежность, и благодарная память, – они сохранились! Расстояния, каждодневный быт, новые впечатления и люди захватывают незанятые плацдармы, размывают прошлое, за которое, вопреки всему, ты продолжаешь цепляться. Я попытался рассказать о своих друзьях (и о врагах тоже), но я не в состоянии упомянуть всех, кто мне дорог и кому я признателен за щедрость души, за улыбку и добрый совет. Я не забыл милую Лию Каленову, о нет; по сей день она трудится в славном журнале моего тезки Алаева “Народы Азии и Африки”; мы общались с ней на научно-куртуазном уровне, есть, господа, и такой уровень общения, уверяю вас, продуктивный в творческом смысле уровень! Я благодарен Валерию Сухорукову, близкому товарищу по сектору, великому знатоку мировой поэзии, отличному стилисту, который читал по-гречески и, я убежден, стал бы читать на иврите, если бы от этого зависела моя жизнь. Его хвала в мой адрес и не менее энергичная хула благотворно сказывались на моих сатирических опытах и помогали в серьезных делах. Валерий лишен мелкого тщеславия, он занимается самоусовершенствованием и, по возможности, совершенствованием окружающих. Чудесный человек! Я любил заглядывать в кабинет Льва Петровича Делюсина, заведующего отделом Китая, просто так, посидеть с ним рядом, обменяться новостями и впечатлениями. Лев Петрович – человек сдержанный, даже суховатый. Но я не встречал более цельного, прямого и принципиального человека. В трудные годы, скованные немотой, Лев Делюсин почти во весь голос клеймил идиотизм и бездарность партийных чинуш любого ранга, вплоть до самых высоких, открыто и жестко критиковал китаистов-коллег экстремистского направления. Лев Делюсин – один из самых талантливых китаеведов-международников, историков и экономистов, автор многих книг и статей, отличающихся высокой точностью, взвешенностью и безусловной достверностью. Я горд, что был с ним дружен. Я помню друзей, даже если упомянул не всех. В этих записках я почти ничего не сказал о друзьях вне Института и востоковедения, но это тема для другого сочинения и другой тональности. Легко ли покидать отечество? Мучительно трудно. Я отрывал от себя Россию с кровью; меня мучает ностальгия, но я не жалею о содеянном. Последние шаги в этой жизни я сделаю на святой земле. А как же Россия? У меня нет ответа. Я спрашиваю себя: состоялся бы я как ученый и литератор и сделал бы в своей нише больше, чем мне довелось сделать в России, если бы вернулся в Израиль раньше? Не знаю, не уверен. Но я не жалею о содеянном.
В качестве заглавий книги и глав я использовал строки из стихов китайских поэтов, которым посвятил жизнь. И свое повествование закончу ими же; они объясняют, почему я не жалею о содеянном:
|
| Оглавлeниe |