Нина Горланова

Двести граммов трезвости

К чему привык организм — то уж и надо употреблять. Не молоденькие... Всю жизнь пил водку, а тут вдруг самогон. Он же, бедный, плохо выводится, ресторанным путем уже поздно, всосался и бродит по всему телу, мечется, от почек в голову и обратно, тычется во все углы организма: выпустите меня, я ведь не виноват. Водка лучше выводится — ее так давно употребляют, что способ выведения закрепился в генотипе семьи Сани.

Саня захотел резкого переброса к трезвости, потому что такова его суть — из одной бездны в другую, хотя вторая бездна безднее первой. Чтоб не упасть на дно бездны, он приспособился менять одну бездну на другую. Если выпить воды, то самогон разбавится, но трезвости не будет. Трезвость — состояние таинственное, нет раз и навсегда действующего средства для трезвости. Она слегка похожа на озарение. Саня идет в свободный поиск трезвости.

ГОЛОС С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ НЕБЕС. Десять капель лавандового спирта на пол-литра настоя старых носков. Втирать круговыми движениями.

Саня понимал, что указания нельзя понимать буквально... И тут вошла его мать с банкой окрошки. Она увидела, что сын выгребает скрипучее провяленное вещество носков.

— На пороге искусства будущего, — ядовито бросила она, снимая плащ. — И картина, и скульптура, и пьеса, и кино. То, о чем ты мечтал.

— Люблю окрошку, когда она чуть забродит, — он вспомнил, что соседка говорила: мать звонила и обещала прийти наставить его.

Мать тронула проволоку маятника, подвешенного к потолку, и он начал мерно качаться, как Саня, причем она смотрела на РАБОТУ сына таким взглядом, словно кто-то из них здесь лишний. Саня достал из холодильника новую композицию из сливочного масла и кусочков зеркал. Масло подтаивало, и скульптура все время менялась. Изображение солнечных зайчиков на потолке и стенах тоже менялось. Оркестр солнечных зайцев. Вот тут и наступила трезвость. Нечаянно и в то же время закономерно.

Мать обошла его комнату, вертя во все стороны экономным лицом. И выпустила очередь слов: работу нашла хорошую.

— Мама, ее уже нет, — ответил Саня родовыми поджатыми губами.

Мать решила сделать педагогическую загогулину:

— Может, еще вернется.

— Я про трудовую книжку, мама! Горький тоже в молодости сменил много работ, но у него не было трудовой книжки...

— Этот твой Горький... в могилу загнал свою мать, — как она умела великолепно пренебрегать фактами, которые отлично известны всем. — Завел бы шкатулку, хранил бы там все документы.

Военный билет, паспорт, трудовую, свидетельство о рождении, диплом МГУ — все хранил Саня, как порох, в разных местах, портфелях и углах. Тогда хоть что-то останется. Теряешь паспорт — есть военный, его потерял — осталось свидетельство.

— Ну тогда я пойду.

— Куда ты в дождик, — он протянул ей плащ.

Она отбивалась, но он с сыновней нежностью натягивал и натягивал на плечи матери плащ. Тогда она протянула руку, вросла ею в шифоньер и сказала:

— За границу? Без трудовой. Там же все люди деловые, да и по дочерям будешь скучать.

Он приложил ладонь к опушке лба: они — дочери — у него вот здесь. Мать с чмоканьем отсосала свою руку от шкафа и, уходя, пробормотала:

— Как я без тебя...

Саня почувствовал, что трезвость очень сильно потрачена предыдущими событиями. Тут дверь подалась, и внизу показалось чье-то умное лицо. Это был соседский кот Хлорофос. Он пришел как бы утешить Саню после визита матери, хотя не понимал, зачем люди так длят родственные связи, а не уходят вскоре после рождения в свободу, как кошки. Выдавив из себя кусочек толстого звука, кот начал играть с маятником, перед Саней получился эскиз новой скульптуры. «Где-нибудь в Новой Зеландии и то мне бы сделали чучело Хлорофоса с обратной связью». Это не значило, что он хотел пустить своего друга на творчество. Просто иногда Саня вставлял в мыслях картинки вместо слов. Вы спросите: какой смысл кот привнес в эту РАБОТУ? Это будет смысл игро-звуко-сиренево-печальный. Вдруг Сане стало очень печально, что у него нет, не было и не будет органа, который бы чувствовал нейтрино. И вдруг его куда-то повлекло. Детям позвонить? Он хотел бы увидеть девочек, но издалека и не говорить, нет. Хорошо бы Чарли Дарвину издалека увидеть детей, ведомых бонной через сад с Гераклами и Сократами, а потом — пройти в свой кабинет. Может, Саня, Тернера почитаешь? Нет, не оно.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ СВЫШЕ. Ты еще в туалет не ходил.

Саня возмутился: такой высокий голос и говорит о простом. Выведя окрошечно-самогонные соединения из организма, он вышел из маленькой уютной кабинки и вдруг увидел вдали, за стеною, за потрескивающим счетчиком — огромные, развернувшие свои крыла на полнеба — человеческие легкие. Вам бы издалека они показались мясистой бабочкой, цвет кисельный, в черных узорах, которые не узоры, а каверны. «Следствие экологического кризиса в мире. «Предупреждение всем людям на земле в виде скульптуры», — конец цитаты — это уже из будущего путеводителя. Легкие бы с бульканьем втягивали атмосферу, временами правое легкое дышало сильнее, символизируя борьбу правых и левых сил. Он одновременно думал о Печорине как об основоположнике тоталитаризма.

— Вы чего тут, уже полшестого! — вошел подтянутый маленький бородач и стал, весь дрожа, расхаживать перед Саней.

— Печорин — эмбрион советского человека, не знает, что такое добро, а что — зло, — на всякий случай сказал Саня и затаил дыхание.

— Но не забудьте сказать, что единственное спасение от тоталитаризма — развитие экстрасенсорных способностей.

Бородач был не прост, как и все мы вообще. Он не удивился, когда увидел картину полного распада в этой комнате: «Куда только не сует меня во имя хорошей жизни». И он решил добавить десятку этому, который так интересно умеет трепаться... все равно ведь он треплется среди случайных собратьев по зеленому змею... змию? Тогда, у Господчикова он прочел целую лекцию, за которую мог бы получить... деньги в большом количестве. «Зерно-гранула... из одного слова... чисто случайно первобытный человек говорил то З, то Г. Случилось облако на небе, вот и изменение звука. Для древнего-то человека все в мире связано было. Облако — со звуком, например...»

— Скорее, скорее, — говорил гость, не отводя глаз от папки, на которой было написано «Теорема цветка».

Саня посмотрел на гостя оценивающе: можно ли его использовать для перемены бездны?

— Как там матч «СССР — ИЗРАИЛЬ»? — решил спросить он на всякий случай.

— Наши выиграли у наших.

Саня чувствовал, что он пойдет и прочтет лекцию, зачем-то необходимую маленькому организатору. И вот уже на бесплодной сцене стоит его оболочка и, обождав, когда все стихнет (аплодисменты и свистки), продолжает невозмутимо:

— ...таким образом летающие тарелочки являются проекцией нашего коллективного бессознательного.

— А приборы — они же реагируют на НЛО! — крикнули из зала.

— Они реагируют на наше биополе.

— Спасибо: одно неизвестное подменили другим.

Разъяренный организатор подошел и почти крикнул: надо о наличии летающих тарелок, а он — об отсутствии! Сане стало нехорошо, как если б он обидел ребенка. Сейчас он организует наличие!

— Две цепочки, одна в другой, — начал он командовать бронзовым голосом. — Так, обнимайте друг друга через одного. Так. По рядам, а не вбок... По рядам. Видим!

Некоторые начали видеть. Сначала каждый видел свое, но путем обмена реплик все начинали видеть нечто одинаковое, хотя уже забыли, что договорились. Всем казалось, что они с самого начала видели это. Обтекаемое тело, лучи от которого били, как прожекторы на гулаговской вышке. Ее, тарелку, увидели как верующие в НЛО, так и неверующие. Верующие еще более уверовали, неверующие глубже разочаровались. «Коллективное бессознательное», — подумали они. Несмотря на то, что увидеть НЛО нужно было разным людям для разных целей.

— Вопросы есть?

Но по проходу уже шла юная «пионерка» — штук пятнадцать пионерских значков насмешливо колыхались на ее груди, привлекая внимание к отсутствию лифчика. Она вручила Сане букетик гиацинтов. Саня пошел со сцены своей великолепной походкой — он ходил с высоко поднятой головой не специально, а из гигиенических соображений (так меньше болела спина). Организатор вручил ему бутылку коньяку.

— Куда я его положу? — Саня раздумывал, на коньяк ли они договаривались у Господчикова с этим человеком — Рафом, тут наконец всплыло его имя.

— Положи в своей немецкий портфель, — сказал Раф, довольный.

— Там одни дыры. Ты вот залезь внутрь и закройся — увидишь, что это не портфель, а какой-то планетарий.

Раф подумал, что это намек на его малый рост, но Саня уже тянул ему открытую бутылку: по глоточку, мол. Нет-нет, впереди еще пара лекций, отказался Раф (на самом деле он знал, что такие вот собутыльники любят падать на ручки, когда выпьют, а потом тащи его).

— Завтра, — любезно пробормотал Раф. — Ты что делаешь завтра?

— А я человек спонтанный, я ничего не планирую, — и Саня пошел к Господчикову, но пришел к Алсуфьевой — так всегда бывает, когда он соскальзывает в одну и ту же бездну. Как на заезженной пластинке. Вот к кому уж он не любил — вечно Лариса прижмет его своими великолепными грудьми к стенке в прихожей и говорит-говорит:

— Узнала, что снесли тот дом, где Булгаков строгал своего «Мастера»...

Вот и сейчас судьба испытывала его: Лариса левой грудью прижала его живот, а правой — еще одного гостя такого же сложения, отжатого от лишней плоти:

— Вы все хотите туда попасть, — Лариса не говорила куда, словно все, конечно, знали куда. — Так вот... как бы вам до этого на люстре не закачаться, это ведь связано с такими ужасами, которые по пути наверх вам покажут (кто покажет, тоже должно быть ясно).

Возможно, она пересказывала лекцию очередного экстрасенса, организованную нашим Рафом.

Саня обнял Ларису, говорящую: «Вот вам диета, записывайте: две недели просидеть на кефире и никаких полетов над безднами!»

ТОЧКА ЗРЕНИЯ СВЫШЕ: подари ей гиацинты.

Цветы уже потеряли свой бодрый пластмассовый вид и стали походить на отходы пластикового производства. Но Лариса взяла их в руки и освободила пленников. В квартире было много кого-то...

— ...он сказал тебе, что ты профан в восточной философии, и ты ночь не спишь? А нужно просто мысленно пойти пить с ним пиво...

— Саня, не дадим внести зеленого змия в «Красную книгу»!

— Солженицына не представляешь за столиков в ЦДЛ, он этого не любит... христианин!

— А Исус любил посидеть с друзьями, — сказал Саня и налил себе.

— Саня, это Наум, сын главного гематолога. Ты давай, крутись, у него уже виза на руках. Саню из-за этой болезни жена бросила!

На самом деле она его бросила из-за носков, она кричала: «Ты из-за болезни так же бесишься, как из-за отсутствия в магазине носков!» — «А чего мне из-за болезни — она всегда со мной, ее невозможно потерять, а вот носки потерял — негде взять...» Она хлопнула дверью. Он снова протрезвел: висит вниз головой с той стороны окна, в руке вантуз, а сын Главного Гематолога держит его за ногу. Лариса сидит в глубине комнаты и сокрушенно спрашивает:

— А может, это судьба? Наверное, так и нужно прерывать цепочку событий, если карма такая?

— Тащи назад! — приказал Саня Науму и потом, уже лежа на диване, спросил: — А что в Израиле пьют?

— Водка там свободно.

— Наверное, это проявление всемирного великорусского заговора.

Тут Лариса взяла что-то в руки. У нее всегда были стопки свежих простыней. Держа свежую простыню возле пресловутых грудей, она говорила: ребята, сейчас выматывайтесь, сюда должен один прийти...

За весь этот день Саня получил много переломов разных членов души, поэтому захотел увидеть своих дочерей. Он под фонарем достал из кармана их фотографию, где из-за плохого качества эмульсии девочки выглядели небритыми. Но он-то знал, что это они: Люсенька и Норочка. Если б в свое время не изобрели фотографию, Сане пришлось бы претерпевать вечные хлопоты: выбирать время, куда-то ехать, искать подходящее пространство, помещать отроковиц в объемный ландшафт и отходить на расстояние. А уж потом издалека любоваться. Рассказывать об этом, и то устанешь.

А так Саня стоял под фонарем и смотрел на девочек. На часы он никогда не смотрел. И вдруг поднял глаза на электронные часы у проходной оборонного завода. Было полпервого ночи. А еще через двенадцать минут (по числу апостолов, как уточнил голос свыше), Саня получил вызов из страны обетованной, вскоре уехал туда, где он поработает, выйдет на пенсию и умрет.

 Май 1990 года