Нина Горланова

27-е место

Составляла я план автобиографического романа. Ну, под цифрами: бабушки-дедушки, родители, братья, школьные друзья. Учителя. Директор школы Иван Никифорович Пашуков: «Горланова, у вас от мельничи до котельничи три километра, от котельничи до мельничи пять!» Мои первые стихи, как пыльца на крыльях бабочки, быстро облетели. Первая любовь. «Я опоздал на десять минут — скажи, когда я смогу вернуть тебе эти десять минут в пятикратном размере?!»

Мучительно выбирала, куда поступить! Подруги все шли на мехмат, а я физику вообще не понимала! До сих пор удивляюсь, как по твердому проводнику они ползут, эти электроны, не кончаются. Суть электричества — загадка для меня и сейчас. «И это украшает женщину до преклонных лет», — сказал мне недавно одни доцент-физик (а суть электричества так и не объяснил).

Поступила на филфак. Комина любила Бахтина, и народно-смеховая культура тоннами записывалась мною (всю жизнь я веду записные книжки). До сих пор встречаю в своем архиве: «Она по фамилии Лебеденко, но ее зовут все Лебляденко».

Университетские друзья. Мне навсегда врезались в память слова Юзефовича на третьем курсе: «С женщинами я завязал — буду любить тебя, Ларку, Катю». То есть мы не женщины! Такое было время. Шестидесятые! Приведу один случаи, который наглядно выражает суть этих лет. Моя знакомая поехала в город Горький на свою свадьбу. На вокзале она остановилась покурить, к ней подошла компания юношей. Поговорили. Все сходилось: одни и те же песни любили, одних и тех же поэтов. Она их пригласила на свадьбу. Когда они пришли, родители жениха спросили: «Это одноклассники или однокурсники?» — «На вокзале познакомились». Все. Свадьба была отменена! Поколению родителей уже было этого не понять!..

Диссертация. Работа над Акчиоским словарем. Замужество. «Букуры берут не нападением, а осадой». Дети. Их сентенции: «Так мне кошек жалко, так жалко! — А что, почему? — Они не едят клубнику!» Слава сочинял сказки. «Наша мама вставила золотой зуб. Если разбойник нападет, она ослепит его своим золотым зубом, он глаза закроет, а мама за это время убежит!»

Приемная дочь. Она стоила мне десятерых! А когда Наташа ушла от нас к богатой тетке, говорила: «Они водку пьют ящиками». Это мы-то! Абстиненты тогда! Когда Наташа вернулась к нам соседкой в свою комнату из детдома и спросила, как жили, я ответила: «Как мы пили водку ящиками, так и продолжаем». — «Да вы перенедопили»...

Книги. Для меня много значили они! В юности прочитанная «Охранная грамота» Пастернака определила мое отношение к браку. «Движение, ведущее к зачатию, есть самое чистое в мире». Фраза из моего письма, кажется, Шуре Певневой: «Одной грудью кормлю дочь, а другой — Кафку читаю»...

В 1978 году я начала писать прозу. Бросила диссертацию, готовую, одобренную. Сначала я публиковалась в «Урале». Редактор дописывал за меня главы, потом в пермском издательстве редактор выбрасывал из рассказов сны (фрейдизм же — в советское время это было запрещено все). И концы рассказов выбрасывали. И названия меняли (тут есть реплика Володи Киршина: «А тебе вставляли в каждое предложение по подлежащему? Нет. То-то! А мне вставляли.»). Hу и конечно: всю народно-смеховую культуру вычеркивали. «От смеха она просто легла на него» — на полях рукою редактора: «Убрать! Эротика!»

Стукачи, сумасшедшие и алкоголики в нашем доме: это пункты семнадцатый, восемнадцатый и девятнадцатый... Коммуналка. Кошки. Соседи. Вечеринки по сорок человек — их украшение: Лина Кертман. Она все старалась понять через русскую литературу. Даже когда на нашей серебряной свадьбе гениальный поэт К. устроил драку, Лина вопрошала: «А Есенин мог бы так себя вести?» Он только так себя и вел, но кому от этого легче! И все же мне было легче or слов подруги...

Мои отношения с читателями-поклонниками. То мешок картошки привезут, то кролика. Я об этом напечатала рассказ, так Курицын высмеял. «Дима Бавильский, почему ты принес Нине одну бутылку шампанского? Неужели не мог еще и коробку конфет купить? Наташа Шолохова, почему ты купила Нине одни килограмм пельменей — неужели не могла два!» Смех смехом, но поклонники часто доводили меня до слез. Входят и сразу: «Когда вы сделаете ремонт?!» Слава: «В понедельник в девять утра не поздно будет, нет?»

Невестка, внук. Вера в Бога с 1986 года! Операция... Живопись моя (пальцем по шестнадцать картин в день, потому что не могу остановиться, если пошли рыбки, то рыбку за рыбкой, кошки, то кошку за кошкой и т. п.). Говорю: «Будет ли у меня когда-нибудь своя галерея?: — «Будет, — отвечает муж. — Тебя туда будут привозить на коляске...:

Студенты, пишущие дипломные работы по моей прозе. Это за чаем я сказала сыну: «Знакомься — если б я была Ахматова, то это были бы Ося Бродский и Толя Найман». Но поскольку я не Ахматова, то и это ...не Ося и не Толя. Потому что мои студенты, уходя, говорят: «С вами так интересно разговаривать!» Если б Ося или Толя сказали хоть раз Ахматовой, что с нею интересно разговаривать!.. Она бы спустила их с лестницы. Само собой, что с писателем интересно разговаривать, об этом даже разговаривать неинтересно...

Старость. После последнего моего выступления по телевидению подруга сказала: «Можешь больше не красться. Старый забор сколько ни крась — это все равно старый забор!»

Черные ботинки в зеленой траве,

Кому-то вы долго служили,

И вот стали совсем не нужны,

как я!

Но дождик прошел,

и выполз червь дождевой —

Прислонился, как родной.

Цвета ноги человека...

Стихи снова пришли ко мне, пишу их в горестные минуты.

Свобода. Соавторство. Юмор: «А пенсионные бананы сколько стоят?» — как спросил один старичок на рынке (про уцененные бананы). Юмор помогает сохранить собственное достоинство, поэтому я так его усердно записываю.

Так, юмор я перенесу в тот пункт, где «проза». Кое-что еще объединила. Получилось двадцать пять. Слишком мифом отдают такие цифры. Про что я еще забыла? Про болезнь «Ах депрессия моя, ты депрессия, что ни сделала бы я, мне не весело». И как я с нею борюсь.

Оставив двадцать шесть пунктов, я включила радио «Свобода». Передавали эссе о деньгах Эпштейна! И тут я подумала: о наших ли? Я и цветов некоторых не знаю... а, да это же крупные купюры, которых я в руках не держала, вот оно что! Бедность. Все свое ношу с собой. И это будет двадцать седьмой пункт. На двадцать седьмом месте будет глава о деньгах в романе - мне не везет в этом ... как-то... И вдруг меня осенило: ну, если деньги у меня в голове не на втором, не двадцатом даже месте, а на двадцать седьмом, отчего же будет мне с ними везти? Ибо сие двадцать седьмое место — оно же последнее.