Нина Горланова

Английский замок

Я не знаю, какой идиот придумал английские замки — простить его можно, только если он идиот английский. Потому как англичане, педанты, может быть, и живут в ладу с этими замками. Но я-то родилась и живу на Урале, хотя и училась в английской школе. Она мне дала по крайней мере то, что я педантично не вставляю никогда эти замки. Они же хищники, пасть всегда наготове: щелк — и сожрут массу времени, хорошее настроение и вообще здоровье...

Так примерно думала Лина, наблюдая привычную борьбу своей соседки с дверью. Соседка была безмужняя, а сын еще мал и глуп, поэтому она всегда сама взламывала «защелкнутую» дверь. Причем потом вставляла почему-то все тот же старый английский замок. Лина вздыхала про себя, хотела дать совет, но соседка была добра, сговорчива, поэтому вмешиваться было глупо. Хотя Настенька всегда пугалась того последнего решающего вскрика двери при взломе и плакала, долго не засыпала.

Осенью вернулся — «уже не впервой» — из тюрьмы некто Толик с третьего этажа, и соседка срочно сменила старый честный замок во входной двери на «заграничный, французский», при этом еще потребовав с Лины два рубля. Лина ахнула, хотела протестовать, но — поздно.

— У меня красть нечего, — только и сказала она. — Книги он не возьмет.

— Книги не возьмет, а три рубля возьмет, так и нам они всегда нужны, сама знаешь, как живем.

Около месяца Лина пробыла сверхчеловеком — не женщина, а почти англичанка. Но неизбежное произошло и в самом страшном варианте: она захлопнула квартиру с Настенькой. Вышла за почтой: в пальто, но без платка и в тапочках. Писем не было. Не было с собой и ключа от двери. Через стенку Лина слышала плач дочери — она на диване, к счастью, он высокий, слезть сама не сможет. Пока от отчаяния упадет на холодный пол, можно что-нибудь придумать спасительное. Ага — в школу, к Мишке, соседкиному сыну! И побежала, не замечая мороза, удивленных взглядов, собственной дрожи в ногах. Но Мишка оказался без ключа — привык, что Лина почти всегда дома.

— Мама через четыре часа с работы... А больше я не знаю, что делать.

С ума сойти — через четыре! И позвонить ей нельзя. Лина прибежала обратно, взлетела на свой четвертый этаж и присела от слабости. Прикладываться к стенке не было надобности — плач был слышен и так: отчаянный, беспомощный. Девочке, наверное, кажется, что все, бросили ее, одна в мире. А если уже упала!.. Время пока осознавалось Линой четко — прошло часа полтора, пока бегала в школу и обратно. Тупо уткнулась головой в стену: хотелось биться об нее лбом, рвать волосы. Еще одернула себя: дурацкие мысли, а потом решила: не дурацкие. В этих словах закрепилась психология горя. Но зачем сейчас об этом!.. Побежала по соседкам, перемеряла с десяток ключей — все тщетно. Оставалось одно — милиция. И Лиина вылетела во двор, чуть не сбив мужика с бутылками в руках. Бутылки покатились — почему-то в основном молочные.

— Извинитеяребенказахлопнула, — растерянно оправдывалась Лина.

— Балкон есть? — деловито спросил Толик, бережно собирая раскатившиеся бутылки.

Лина поняла, что она уже вычислила его, и закивала головой: есть, да. Толик уже бежал по лестнице. Лина кинулась за ним. Дверь в соседнюю коммунальную квартиру была, как всегда, открыта. Толик уже успел распахнуть окно на кухне, залез на подоконник и — удивленье! — легко-легко вылетел куда-то вбок. Раздался грохот. Лина с ужасом выглянула из окна — на балконе справа стоял Толик, разгребая и стряхивая с себя многочисленные тазы и ведра. Для Лины и звон и мат прозвучали, как музыка. Она выбежала из этой чужой кухни, куда уже сбежались хозяева, и стала ждать у своей двери. Настенька плакала уже тихонько, бессильно, но как-то особенно горько, по-взрослому завывая, словно успела состариться за эти два часа одиночества. Она причитала по слогам: «Ма-ма-ма!» Потом вообще замолкла. Дверь не открывали долго или просто терпение у Лины лопнуло, только вдруг она с силой стала колотить кулаком по ненавистному английскому замку и кричать:

— Открывайте немедленно! Открывайте! Скорее! Сейчас же!..

Сейчас же и открыли.

— Что случилось? Где Настя? — она как сумасшедшая влетела в комнату и замерла: Настя засыпала на диване. Она бессмысленно посмотрела на мать, пару раз по инерции тихонечко всхлипнула и отключилась. А Толик на кухне уже вставлял стекло в форточку.

— Выставили? Значит, не разбили? — Лиина поняла причину задержки с дверью и тут же разглядела, какой маленький из себя этот Толик, если свободно через форточку...

— А по орешкам я большой специалист! — по-детски похвастался Толик.

— По чему?

— Ну, по окнам и форточкам... Были бы в квартире деньги.

Лина подумала, что Толик не преувеличивает, а возможно, даже преуменьшает кое-что, однако ей некогда было задуматься о беспутности его судьбы, потому что намек на деньги ее заставил перетряхнуть сумочку. Рубль-то был, она оставила его до завтрашней зарплаты, но ведь ему этого мало! В кармане нашлась мелочь, в шкафу еще около полтинника, всего вышло меньше двух рублей. Мало! Где бы занять?

Толик, между тем, тихо запел:

— Что тебе снится? — Психбольница...

Рама хрустнула в его руках, почему-то подумалось о весне, Лина испугалась: Толика было жаль больше, чем себя и Настеньку, а ведь он в самом деле занимался этими «окнами-орешками» да и что будет делать в будущем — не щелкать ли опять орешки!.. И почему он пришел к этому? Неужели не встретил ничего или никого более интересного? Лина нашла даже часть своей вины, как всегда бывало с нею, когда она жалела кого-нибудь. А именно — она подумала о репетиторстве, которым подрабатывала уже несколько лет. Вот и поступают они, «нарепетированные», не своим умом живущие, кое-как учатся в вузе, а потом приходят в школу: кого из учеников они сумеют заинтересовать своим предметом? Звонок в дверь прервал ее. Испуганно открыла (не соседка ли уже?) — это за Толиком пришли приятели-собутыльники, причем один из них уже держался за плечи двух других, тоже не очень крепко стоящих на ногах.

— Это называется: питый питого везет! — радостно приветствовал их Толик.

— Ну чего, ты, Толян? Давай быстрее! — напали они на него.

— Идите-идите, я сейчас!

Они ушли. Лина засуетилась, стала помогать. Потом, когда было сделано, а Толик не уходил, она вспомнила про собранную мелочь и рубль.

— Вы знаете, ничего выпить у меня нет. А вот тут есть почти два рубля — вы купите себе сами... с приятелями.

Лина так боялась прихода соседки, что забыла сказать слова благодарности за спасение дочери, но Толик ничего не заметил. Он думал о деньгах, и мысли эти легко было угадать на его лице: «Денег брать не нужно, но выпить очень хочется, поэтому деньги взять придется». Она торопила его, быстро извиняясь:

— Конечно, это мало... собственно, четвертый этаж, жизнью рисковать не всякий...

Толик решился:

— Я... я вам их потом отдам! — сказал он неожиданно для себя самого и, этим решив проблему, взял деньги и выбежал вон.

Лина прилегла к Насте, та вздрогнула, заплакала, пришлось дать ей грудь. До сих пор не отняла еще — жалко и все тут. А ведь девочке больше года. Лина думала об этом и деньгах сразу. Надо где-то занять на молоко... Вспомнилось, как одна подруга — у них с мужем не было детей — просила себе Настю. Убеждала долго, что вечные бюллетени, что нехватка всего. Так оно и оказалось, но Лина не жалела. Те простые чувства счастья и страха, которые она испытывала у постели дочери, она не променяла бы ни за какие блага на свете.

Она вышла на кухню и закурила свою единственную разрешенную себе сигарету в день. Размечталась о будущем лете, об отпуске. Эти минуты за курением, полные легкомысленного оптимизма, были для нее практически единственным каждодневным удовольствием, потому что читать удавалось далеко не каждый день. Увы, появилась соседка и все испортила. Сразу увидела беспорядок на балконе, заворчала. Пришлось объяснять про дверь и про форточку.

— Вот так да! А кто лазил?

— Да я не всех еще в этом доме знаю. Кто-то из нашего двора, — на ходу сориентировалась Лина, пользуясь тем, что она в этом доме новенькая.

Сказать правду, значило выслушать упреки за доверчивость и непременно какую-нибудь историю про изнасилование малолетних. Почему-то сейчас, когда опасность миновала, она казалась меньше. И не такой страшной, как конец мира с соседкой. Если бы два часа назад ее спросили: «Позовешь сейчас Толика или потом — милицию?» то она бы не сомневаясь ни секунды выбрала Толика, т. е. скорейшее спасение дочки. Но теперь хотелось спасти и хорошие отношения тоже. Соседка все не унималась:

— Кто же это, а? Как он выглядит хоть?

— Высокий такой, в очках, но в общем-то я была настолько не в себе, что больше ничего не запомнила. Настя ревела как оглашенная. Я сунула ему два рубля и все. Не брал еще.

— Не брал. Высокий. Ага, конечно, Витька. Больше некому, — успокоилась соседка.

Лина тоже успокоилась. Она презирала вранье, как и всякое другое бессмысленное занятие, ибо хорошо знала, что рано или поздно все раскроется. Но сейчас, когда она вступила в труднейшую пору жизни и зависела от всех буквально, хотя бы попытаться спасти дружбу с соседкой было необходимо.

Часы показывали пять. Готовить еду для Насти, прогулять ее, перехватить рубль, в молочный, забрать, наконец, пальто зимнее из чистки, вымыть пол, погладить, постирать, обязательно отключить холодильник, разморозить и вымыть, почитать хоть десять минут Насте, ответить маме, вымыть голову. О штопке лучше сегодня и не мечтать! «Может, придет кто-нибудь в гости, Настя будет наслаждаться обществом, т. е. не помешает, а я за разговором поштопаю... Не купала дочь три дня!..» Она закрутилась в этом бесконечном житейском потоке, стараясь не очень суетиться, чтобы не растратить силы раньше времени. Сегодня она чувствовала легкий озноб и поставила градусник. Потому что если температура, то голову мыть не стоит. Да, тридцать восемь и три! И все из-за этого замка — в тапочках по морозу! Замок уже казался ей причиной всех бед, вырастал в символ. Сама судьба ей вдруг показалась похожей на этот английский замок. Современная, удобная и счастливая жизнь до рождения дочери. И вдруг: щелк! И она в безвыходном положении. И нет ключа. И нет спасителя.

На самом деле, все было так и не так. Хотя жизнь ее действительно «защелкнулась» и былая свобода исчезла, казалось, навсегда. Для другой женщины такая ситуация оказалась бы поводом к вечной осторожности (для той же Лининой соседки), но Лина в себе, в своем характере носила ключ к спасению. Как не раздумывая позвала она в спасители Толика и он пошел в спасители, хотя обычно выступал в роли совсем противоположной, так всегда легко она будет находить выход из безвыходной ситуации. Ее раскованность давно стала магнитом, притягивающим к себе добрые дела.

На другой день Лина встретила Толика во дворе: он стоял и отмахивался от своего знакомого, который его упорно звал куда-то:

— Толян, пошли! Ну Толян!

Лина подумала, что неудобно показываться ему сегодня, хотя не отдавала себе отчета в том, почему именно неудобно. Но он уже заметил ее и сразу же решился уйти туда, куда звал его только что знакомец и куда ему явно не хотелось. Лина улыбнулась, и вдруг из-за угла высунулась физиономия Толика, он посмотрел поверх Лины и виновато выкрикнул:

—    Я вам завтра отдам... завтра два рубля обязательно!