Нина Горланова

Бабочки снега

Бабочки снега, говорила она обточенным культурой голосом (про поэта эмиграции). А Дмитрию хотелось возразить ей: «белые мухи» точнее! Может, во Франции, в эмиграции, тепло, и снежинки можно с бабочками сравнить, но в России это звучит... не звучит, в общем. Холодно у нас! Но возражать он робел. Римме так хотелось, чтоб Дмитрий проявил решительность и пригласил ее на Рождество. И она начала разговор об эротической поэзии, а он думал: неужели и здесь, в эротизме, нужно что-то заковыристое?! И он шутил внутри себя дома: вот, сдерживаюсь от невыплаканных слез, так что все вокруг отсырело (обои потемнели, вспотев, и на стену выползла мокрица. Это была мокрица-детка, и Дмитрий бы ее не заметил. Но дочь пришла в гости и мокрицу сразу заметила. Ну и настирал ты, папа, говорила дочь, зачем же все сразу?! А он ей возражал: как же иначе, ничего грязного нельзя оставлять перед праздником).

Когда дочь ушла, Дмитрий решил звонить Римме. Пора! В одной руке он держал стакан водки. Если скажет «да», то не буду пить, а поеду прямо к ней. Но тут раздался звонок телефона. Он подумал: Римма! Эх, не повезло, он бы решительно пошел в атаку, а так... начнет меня мучить сейчас своим Рабле!..

И вдруг голос ее дрожащими волокнами начал протискиваться, вытягиваясь. Он осторожно поставил стакан с водкой.

По мере того, как он слушал робкий голос Риммы, пришло понимание, что дело в ворах! К ней сейчас — на первый этаж — лезут воры. Милая, милая, думал он. А милая отвечала, что звонила в милицию, и там сказали: «Ждите». Но она ждет-ждет, а воры монтировкой взламывают решетку на окне. Дмитрий почувствовал, что воодушевление огнем бегает вокруг. Его — воодушевления — было столько, что излишки жара свободно сбрасывались в окружающее пространство. Отсыревшие обои подсыхали на глазах и скворчали.

«Повезло, повезло, — думала Римма, — помедленнее! Провозитесь еще пятнадцать минут! Он едет!»

А Дмитрий еще позвонил двум друзьям (в шестьдесят лет не так уж просто одному идти). Взял газовый пистолет и поехал. Это были самые счастливые десять минут во всей рождественской эпопее для него. У Дмитрия была раньше женщина с таким же обточенным культурой голосом, переводчица с английского, Белла. Она уехала в Америку навсегда, обещая и для него там найти место под солнцем демократии, но не писала уже год, а тут женщины косяком вокруг него заходили, как пираньи, а потом он познакомился поближе с Риммой. От нее муж сбежал к молодой аспирантке, повезло, так вот повезло Дмитрию. И вот он подъезжает к ее дому, видит двух мужиков с монтировками — и с громким матом, в котором выразилась вся его страсть к Римме, ринулся Дмитрий к мужикам. Они побежали. А уже через секунду, как в плохом детективе, подкатила милиция, шикарно притормозив. Сначала не разобрались и побили нашего героя (хотелось согреться). Но когда он заорал, что не вор, его сразу же отпустили. Так что все закончилось хорошо, просто милиционеры застоялись, да и холод-то рождественский — решили согреться.

Подъехали друзья, уехали друзья.

А Римма начала сразу обрабатывать его ссадины, нанесенные мужественными ногами милиционеров. Постепенно ее движения становились все бережней. Ватка с йодом в ее руке так жалобно белела! Некоторые ссадины оказались под бельем. Римма оказала ему первую помощь, которая незаметно переросла во вторую, третью, четвертую. Где-то на пятой телефон... нет, тут нужно поправиться. Первая помощь переросла во вторую — уже не скорую.

А здесь нужно сказать, что Римме пятьдесят восемь, но она выглядит на тридцать, а при оказании третьей помощи вообще выглядела на двадцать восемь, что также можно объяснить приглушенным светом от бра. Перед звонком загадочного венгра. Она с этим венгром крутила роман еще в далекой юности — в московской аспирантуре. И было ей тогда двадцать пять лет. В годы империи, давно...

Есть способ описания красоты Елены: Гомер приводит слова старцев, которые на Елену Прекрасную смотрят и молвят: да-а, не зря, не зря война-то началась из-за нее! Так вот представим себе старого русского шестидесятника, бледного такого, ну и вот он еще более побледнел до такой куриной синевы, он бы вздохнул: ах, что-то такое в этой Римме — Цветаева, нет, не то, Ахматова, да, но не знаю, вот — бляха — какая красота! Если же мы вообразим не молодого нового русского, он бы посмотрел на Римму, и его физиономия тотчас бы сделалась багровой, как его пиджак. Не слабо, подумал бы новый русский и дальше сразу о том, на каком из своих «мерседесов» к ней подъехать — на белом или на черном. Вот такая была наша Римма. И есть, конечно.

Загадочный венгр был сейчас в разводе и приезжал к Римме в 94-м, но уже так плохо говорил по-русски! «Верлип» вместо «верлибр», это пугало немного. И все уже казалось не просто: уехать из России, ей — в Венгрию... Но вот он звонит в рождественскую ночь и говорит, что решился. Он приедет в Россию! А Римма сразу: «Я замуж вышла». Но слышит в трубке, как он там шарит по столу рукой: ищет валидол. «Только сегодня», — добавляет Римма из жалости к загадочному венгру. Он частит в ответ: «Все понял, все понял». Видимо, хочет поскорее закончить разговор. А Дмитрию кажется, что он снова — этот венгр — позвонит. В любую секунду. Едем ко мне, просит он Римму. Она одевается.

Только они вошли в его квартиру, как телефон зазвонил. «Межгород», — прошептала Римма. Нет, не может быть, отвечал Дмитрий. Но это был в самом деле звонок из Техаса. Его переводчица обточенным культурой голосом стала говорить про работу, которую она наконец-то нашла ему. «Я тебе после перезвоню!» — закричал в трубку Дмитрий. А Римма чувствовала, что сейчас же нужно уйти отсюда. А куда? Погулять. Просто прогуляться. Они вышли на рождественский мороз, им было тепло. И все-таки да, бабочки снега, подумал Дмитрий.

1998