Нина Горланова

Надо быть терпимыми
(эра “Чебурашки”)

"Вывожу из похмелья, прерываю запой. Коопера­тив..." Объявление помахало со столба им всем своей пятерней, номера телефона маячили на каждом неотор­ванном выстриге, и Устинов, которого они прозвали Устинов-Долгих-Капитонов, взволновался, сообщают ли кооператоры о попадании в их вытрезвитель - на работу и в семью. А если не сообщают, то какую создают легенду: был на задании за границей или был взят НЛО. Кирюша еще предложил назвать такой протрез­ви­тель кратко: "Нырок": нырнул туда, вынырнул - хорошо. Андеграундист Славка, который не стеснялся, что его имя - имя Молотова, и назван он в его честь, кричал: "Мое! Я беру это эпиграфом, ясно!" Сверкнуло у него. Впрочем, второй Славка, который стеснялся, что его назвали в честь Молотова, тускло заменял слова "сверкнуло, осенило" на "небо затмило, очко треснуло" (вариант: "очко сжалось").

- Попсовый эпиграф! "Прерываю запой. Коопера­тив". Только кооператоры спасут Россию. А что: когда я сказал родичам в 1988 году, что у нас будет капита­лизм, те чуть не упали, а недавно сказал, что капита­лизма, видимо, не будет, они опять чуть не упали. До чего быстро летит время, которого - как известно - не существует, - и Славка-первый покосился на второго. - А что: у меня уже все готово для романа, я имею в виду: выбраны изюминки...

- В мире вообще все готово, - буркнул Славка-второй, - Надо лишь проявить...

Уже темнело, и миллионы бедняков не спали в Иране, мечтая о трех миллионах, которые Хомейни пообещал каждому, кто принесет ему голову писателя Рашди. И уже были убиты наповал трое директоров книжных магазинов, которые не выбросили книги Рашди со своих прилавков, впрочем, один, кажется, был не директором, а священником.

До того, как засесть в Чебуречной, они ходили в союз писателей, то есть сначала звонили Щельскому, который ранее призывал молодых к активности, но Щельский хмуро отвечал, что у его сына ветрянка, и вообще - слишком они что-то активные, не такой от них ждали активности; ждали активности собраний и постановлений, а они письмо в защиту Рашди! Потом они еще самому Вагнеру звонили, и он запретил. ЗАПРЕТИЛ. Секция прозы если соберется, кто после них мыть будет? Некому. Они хотели сами вымыть, но он тускло к этому отнесся. Но в этот день было запланированное заседание секции поэзии. Они туда, а там Куманько... о чем бы он ни говорил, все сводит к одному...

- Мм...м... народ! Вот что главное! Народные святыни есть? Нет. А были? Да. Все разрушено. Надо восстанавливать. А вы тут со своими сатанинскими стихами, с Рашди с этим. У нас своих дел навалом, а это их дела. Религия - дело святое. Святое это дело.

Славка им:

- А жизнь - еще святее. Религия возникла, чтобы защищать права человека как духовного существа. Хомейни же призвал убить писателя. Как бы религия такая не превратилась в террористическую организацию (он еще хотел про то, что правый ислам может заменить сталинизм, но не дали).

Куманько свое: роман Рашди они не читали, как же можно защищать? Вон Пастернака, не читая, травили, а теперь терзаний сколько. Покаяний. Как бы потом опять не пришлось каяться. Очищаться от скверны.

Как будто травить, не читая, и защищать, не читая, одно и то же. И дело даже не в самом романе, а в праве. Пусть человек пишет, что хочет, а Хомейни, если оскорблен, пусть подает в суд, в международный даже, но предлагать три миллиона за голову человека! Грех это. Соблазнил скольких бедняков грех этот... нищих соблазнил...

Кирюша собравшимся молодым поэтам много чего сказал: что они не только ради Рашди должны подпи­сать, они для себя должны решать, как к этому отно­сить­ся. Если кто-то не подпишет, мы не рассердимся, мы даже обещаем защищать того, когда против него что-то начнется... А они взяли и все почти не подписали. Один Устинов подписал и пошел с ними...

- Назовем свою группу "Зультаты труда", - они гадали по "Соц. индустрии", как назваться, и выпала строчка "зультаты труда". Это было уже в тресте, буфет закрыт оказался. Хотя буфетчица каждый день прода­вала у них пиво - нет, чтобы в редакцию многотиражки позвонить и сказать: “Ребята, пиво!" Нет, вместо этого она звонила и читала им стихи, надеялась, что напеча­тают. Иногда она просто очереди жаловалась: "Ну кому плохо от того, что я пишу стихи! А муж ругается!"

- Тогда этим подлецам нужно было подписать приветственное письмо Хомейни, раз они считают, что Рашди оскорбил чувства верующих, - Кирюша вбуль­кнул в себя стопку водки и добавил: "пахнет ваткой, как после укола".

- Соскальзываю! - пожаловался Славка-первый, который было уже поднялся духом высоко, но вдруг почувствовал сонливость.

- Если выпил с радости, то энергии прибавляется, а с горя - убавляется. С радости пьют цари, а с горя - рабы, - заметил Устинов-Долгих-Капитонов.

А Славка-второй выпил первую, заявил: "Я ничего не скажу", - и сразу налил всем по второй. Ласковая сила медленно опускала его на какое-то изумительно мягкое дно, по дороге обволакивая радужными слоями снов.

Чебуречная, где они сидели, была вся стеклянная, и кругом хорошо видно: вот перед входом раскинулась мертвая кошка с расклеванным животом жизни, а за нею, над нею, висел плакат, лозунг, по степени замызганности которого было видно, как всем глубоко наплевать на партию и на ее планы - лучшей агитации против нельзя было придумать, чем вот так замызгать за многие годы лозунг, который поливало дождем, лупило градом и снегом, обламывало краску ветром, и вот - измочаленный такой результат.

Нет, чебуречная была вся глухая, в стенках, и только высоко над полом, под потолком, были маленькие окошечки, так что выглянуть можно, но нужно стул поставить на стол да еще подтянуться!

Возможно, они посетили две чебуречных, разных и в то же время одинаково залитых мочой в туалетах, впрочем, в одном туалете были еще и мрамора, и две женщины в застиранных халатах беседовали чинно о любви: "а она его не любила". Кирюша решил послу­шать из кабинки: пригодится для рассказа. "И тут входит граф в свою молельню". Какую еще молельню? Боже, они пересказывают фильм по телевидению, а о чем другом можно говорить? Хармс этого не придумает. Он вышел, а они кинулись к нему: "Смыл?" Но чем смывать, если воды нет. Воды не было, унитазы покраснели от беспрерывных струй - пиво проходило сквозь мужиков, как разговоры проходили сегодня сквозь Кирюшу, не задерживаясь - не запоминаясь для рассказов.

Потом ехали в такси, и Устинов начал цепляться к водителю: а знает ли тот, кого он везет! Двух гениев - не больше, но и не меньше. Кирюша извинился, а водитель только рукой махнул: он за смену такого наслушивается!.. Когда Кирюша вырывал Устинова-Долгих-Капитонова из такси, тот, как гнилой зуб, держался, и все, хотя его с треском пытались изъять: он то ногой, то рукой зацеплялся внутри. Наконец Кирюша все-таки выдернул его и повел к дому, но тот, ослабев, стал ложиться. Кирюша сыпал ему снежок за ворот, и после такой заправки Устинов бодро шагал несколько шагов. Кирюша знал, что не надо бороться, обзывать, а надо их (пьяных друзей) в это время обнимать, отвлекать, он по у-шу это понял...

- Они не подписали письмо против Хомейни! - вдруг крикнул Устинов в лицо жене, когда она открыла им дверь. - В защиту Рашди!

- Ты о Рашди так беспокоишься! - ахнула жена, проводя их с Кирюшей в свою восьмиметровую комнату. - Да он живет лучше нас! У него знаешь какая квартира! Дай нам бог каждому иметь такую...

- Вот бы за это хорошо и выпить, - сказал Кирюша просто так, но самое смешное, что жена Устинова-Долгих принесла что-то в майонезной баночке. Как оказалось: самогонки.

- Не бойся, пей, она мягкая.

- Мягкая, без углов?

- Нам тесть дает, вот я скоро поеду, привезу еще, - пообещал Устинов, понимая, что сейчас ему уже ничего не дадут. - Когда мы прославимся и к нам будут приходить корреспонденты из "Вашингтон-пост"...

- От тебя уже пахнет перегаром, - отрезала жена.

- Почему ты перегоняешь благороднейшие напит­ки в перегар? - предательски спросил Кирюша, и ему еще налили. - К тестю поедешь - меня возьми? Помогу - ты ведь один-то больше 20 литров ведь не привезешь.

- А ты... ты сбрасывай пепел на бреющем полете поточнее... в пепельницу, - крикнул Устинов Кирюше.

Тут в детской кроватке проснулся ребенок, младе­нец месяцев восьми. Он сел и хозрасчетно стал перебирать игрушки, пеленки: мол, я сейчас тут поря­док наведу. На взрослых он почему-то не обращал внимания.

- Для чего тогда были семьдесят лет советской власти, - причитала женщина, - если жить в такой убогости... Закусывай вот консервами, вкус вроде ничего, а какое послевкусие будет, не знаю...

- Послевкусие будет, как после семидесяти лет советской власти, - еще членораздельно говорил Устинов, потом взял снял с ковра рог для питья вина, приставил его ко лбу, вопросительно глядя при этом на жену.

- Кооператив "Безлюдные места" приглашает всех желающих уединиться, то есть влюбленных.., - зачитала с намеком жена (может быть, из "Вестника" даже).

- Они их в параллельные пространства, что ли? Но там ведь тоже кто-то живет... Всякие. - Кирюша хотел уже уходить, видя, что Устинов засыпает.

- Такой красивый мужик и не женат, - сказала ему жена Устинова.

- Он потому и красив, что не женат, - вдруг разумно ответил засыпающий Устинов из своего угла, вдруг начиная красиветь на глазах - патина женатости с него кусками начала спадать. Ребенок заплакал.

- Зачем мне все это! - завизжал Кирюша и стал рвать ногтями свое прекрасное лицо. - Это все приспособлено для блядства. Они на меня все смотрят, чтобы меня употребить, как будто я им - фирмá...

Она взяла ребенка, дала ему грудь, и стала успо­ка­и­вать Кирюшу, и чем сильнее она его успокаивала, тем больше он расклеивался, начал под храп Устинова рассказывать, как они ходили на заседание секции поэзии, и про Куманько.

- Ахматова говорила, что поэзия Есенина - игра на одной струне балалайки... Тогда что есть стихи Куманько? По сравнению с Есениным, - жена Устинова в виде кормящей Мадонны бойко рассуждала о поэзии. - Россия, масоны, Россия, масоны. Народ...

Народ! В Чебурашке из-за этого народа у них вышло. А ведь Кирюша водку пить не хотел, а хотел посидеть в сторонке и посмотреть на проявление чужо­го бессознательного. Притом там был котенок, которо­му они дали рыбы, он оказался еще прелестнее после выпитого. Так оба Славки утверждали, и Кирюша просто обязан был проверить. И тогда Славка начал тост за Рашди, громкий такой тост. Мужики вокруг завозмущались: им и без Рашди тошно! Так они заявили. Сатанинские стихи пишет, ишь!

- Я на это в хер не дую! - заявил один из близсидящих. Другой стал перечислять победы народа: пережили гражданскую, отечественную, восстановление хозяйства, репрессии, и если выстояли, то...

- Вы что: репрессии автоматически к достижениям народа причисляете! - поднялся Устинов-Долгих-Капито-нов тогда, он врезал мужику так, что у того открылился плащ, то есть пола плаща, а из ее кармана сигареты, как пулеметная очередь, выстрелили... Это было эстетично, но мужикам не понравилось.

- Рашди! - кричал один. - Да я в него из хера не стрелял! Са-та-нин-ские стихи? Хи-хи.

Все были уже переполнены пивными ощущени­ями, хотелось других. Драка была неизбежна, хотя Славка-второй еще увещевал одного наседавшего мужика:

- Терпимым надо быть, надо... А я вас где-то видел - где-то в Древнем Риме, вы похожи на Нерона...

Кирюша потом кричал, чтобы мужики учли: он каратэист. И тут два парня - плечи от стенки до стенки у каждого - стали, раскачиваясь, кричать, чтоб он сделал им вред. "Сделаешь нам вред - поверим, что ты каратэист". Они думали, что выехали на улицу в танке и кричат: кидайте в нас камнями. Тогда Кирюша достал из кармана свою детскую дудочку и сыграл... сбацал что-то аудиовизуальное. И тогда уж "Нерон" стукнул кулаком по столу и что-то закричал про "Сатанинские стихи", про Рашди, кажется, что он - блядоход (что в переводе означало "донжуан"). И тогда Кирюша бук­валь­­но каким-то изгибом тела протиснулся к столу, где "Нерон" сидел со своими, смял, смел их, и сам упал - рукой прямо в противотанковый шип (потом оказа­лось, что это кость от рыбы, той самой рыбы, которую они дали котенку, ничего себе косточка). Кто-то проты­рился к Кирюше из наших, помог встать, кровь шла из руки. Устинов кинулся в драку, приговаривая для начала:

- Кто сказал, что оргии - это плохо! Оргии - это хорошо... Хотя при чем тут оргии? Он был пьяный или кто был трезвый? Какое-то простодушно-резкое выраже­ние лица у мужика слева. Раз! Упало выражение. Там была еще какая-то женщина с прической, как коллапс - у нее волосы как-то ловко нырнувшие внутрь прически, она кричит: "Виталик, Виталик! Ты все ж наклюкался!"

Почему у этой женщины потом оказался обшар­пан­ный воротник? Какой-то зверь - непонятно. Чебурашка, - ответила она. А разве отстрел Чебурашек в апреле разрешен? - из последних сил сообразил Кирюша. Куманько бы сказал, что Чебурашка - негодяй, космо­по­лит, без роду, без племени. Потом Кирюша обнимал зачем-то двух женщин, тут ему примочили как следует, и он озверел: начал выкидывать мужиков из Чебуреч­ной. Дверь запер изнутри. Мужики потом подползали снаружи к окнам и смотрели на недопитые стаканы, оставленные на столах, а Славка показывал им сквозь стекло полную банку пива и приговаривал: “ Вот так, терпимыми надо быть, то-то!" К своей нетер­пимости он относился весьма терпимо. Главное, не страдать от мук совести. Не страдать от мук совести - роскошь по нашим временам, и они могли вдруг себе это позволить - написать письмо в защиту Рашди. Куманько говорил: "Гласность - это ведь не свобода слова, это просто наш способ самопроверки". А чего от него ждать? Кирюша спрашивал: “Он только что с дерева, у него хвост вчера отпал". "А ты уверен, что он - от обезьяны? А вдруг - робот вообще?". "Славка, помнишь, как Куманько стлался перед Сидоровым в обкоме, когда Щельский нас водил призывать к активности?" Как Славка-второй мог помнить - он же не отличал Сидорова от других. Все обкомовцы ему показались какими-то неотличи­мыми друг от друга близнецами, их невозможно было запомнить даже по высказываниям.

- И даже Люська не подписала за Рашди! - горевал Славка-второй. - Она-то уж могла бы! Дочь Гурьева-алкоголика, которого в годы застоя выгоняли с работы за пьянку, умница, талант, пишет в стиле Хармса, но в годы застоя такие были не нужны...

- Он репрессирован, случайно, не был? - поинте­ре­совался Устинов. - А то все такие положительные харак­те­ристики, одной не хватает...

- И дочь его - дочь! - не подписала за Рашди? Висели два лаптя, особенно левый, эх!

- А я сейчас ставлю в середине рассказа: "Холст, масло. 2м на 3м".

- Ставишь?

- Ставлю.

- В середине рассказа?

- Да.

- Ты лучше ставь знаешь что? Бражку. Три литра сока плюс пенициллин плюс бутылка водки...

- А зайдем к матери, я у нее прячу зеленую скляночку, там спирт для прочистки контактов.

Заходить не хотелось, потому что у Славкиной матери было нестерпимо добродетельное лицо, но все же зашли, прибитые течением жизни к зеленой скля­ночке. Они там-то и напились окончательно. Спирт был для зачистки контактов, но им-то тоже требовалось свои контакты промыть. Кирюша там тоже играл на дудочке, мама Славки слушала, пригорюнившись, как в чебуречной слушала его уборщица...

Утром одному Славке было так плохо, что изо рта у него выходил один нервный хохот вместо слов. Жена спросила: “Ты все еще не отказываешься от своих гнусных слов?" Слов он не помнил. Что делать? Дурашливо помахал жене в воздухе пальцами: "Трам-папа". Она протянула ему ключи и ушла на работу. Почему ключи? Ключи всегда были у нее - она раньше возвращалась.

Он дополз до работы. Сел за свой стол. Благо, в кабинете он с утра один. Вдруг сквозь стенку к нему постучали. Решил не отвечать. Шагов не слышно долго-долго. Через минут двадцать он спросил: "Кто это там такой упорный?" - "Это я", - сказал второй Славка. Он принес пиво. И они стали лить его внутрь себя, словно внутри, в желудке, лежал карбид, лежал тяжело и жег, а пиво в него попадало, карбид шипел и стал выделять сизый туман души.

В обед они пошли к Устинову. Разнесчастный поэт только что вернулся из вытрезвителя. Он не знал, как попал туда - ведь был же, кажется, дома - и никто этого не знал. Запомнил он, как один человек в вытрезвителе кричал: "Я - хирург, попадетесь мне! Зарежу всех! За что вы меня взяли? Я выпил на перроне бутылку шампанского". Утром Устинов стал требовать, чтоб ему показали протокол, который он подписал. Там было: "Выпил с товарищем четырнадцать бутылок водки". Когда решался вопрос о штрафе, я стихи начал читать, а они меня вдруг спросили, знаю ли Щельского. - Известный поэт, - сказал я, - Знаю его. Думал: отпустят без штрафа, а они ответили: "Был у нас недавно". И видно, запомнился милиционерам...

* * *

Вот и все их незамысловатые приключения. Они вышли на улицу, ярко-зеленые снежинки протыкали там-сям снежный покров - в этом было что-то зловеще-изысканное, самурайское. Вспомнили Чебурашку, своих нетерпимых противников Рашди. Они проповедовали такость, а другие - сякость. И не терпели...

А однажды жена Славки-второго перенесла тяже­лую операцию, очень уж тяжелую. Она так намаялась, натерпелась боли, что решила в корне изменить свою жизнь, дала обет быть терпимее к окружающим. Стать мягкой, всех прощать. И надо сказать, что в один день с нею сделали операцию ее подруге, и та тоже намучилась. Их выписали, и вот вторая решила отпраздновать день рождения. Там было изобилие, в том числе совершенно потрясающий торт, птичье молоко назывался. Жена Славки тотчас похвалила его, спросив рецепт, и в ответ получила целую проповедь:

- Не стыдно тебе просить? А? В каждом доме должен быть свой стиль, что-то особенное. Мне вот как уж нравится капуста по-корейски у Инки, как нравится, но я - человек интеллигентный, мне и в голову не приходит спросить рецепт. Да Инка и не даст. Это - тайна дома, секрет...

- Но вот беда: все время есть опасность раскрытия секрета со стороны корейцев! - сказал Славка. - Инка, пожалуй, ночи не спит - телепатирует корейцам, чтоб не перерезали границу, не перебрасывали через нее рецепта капустного салата!

- Он еще острит! - Закричала на Славку жена. - Да я перенесла... такое перенесла! Боли! Обет дала быть терпимее, а она! Смотри-ка! Она какой-то рецепт не хочет дать, а тоже перенесла! Ну! - и терпимая хлопнула дверью этого дома, чтобы более никогда туда не приходить.

* * *

Ладно. А однажды было вот что. Вся компания собралась, им очень хотелось пива, но войти в Чебурашку они не смели. Вдруг их там помнят? Наверняка помнят. Они лишь подошли, заглянули в окно и вот что узрели: мужик, похожий на Нерона, уже прибарахлившийся значком "Партия, дай порулить", стучал кулаком по столу и твердил другому:

- Добрее надо быть, понял? Терпимее, а не то!.. - и он опять стучал кулаком: все-таки в народе кое-что отложилось после того вечера...