Нина Горланова

Более равный

Он уже подъезжал к Перми, но мы не знали об этом, хотя знаки были, которые я разглядела задним числом: так, дочь вдруг спросила, кто такой миссионер, и мы рассказали про свет, который он несет, например, отсталым племенам Африки, про Швейцера, конечно, который построил больницу в джунглях, а сын уже придумал лозунг для первомайской демонстрации - "За наше нитратное детство - спасибо, родная страна!", и щит с ним стоял на лестничной площадке, и я исклю­чительно удачно купила девочкам новые кисточки, правда, совсем бедные - дух облысения уже витал над ними, но самое главное - мы ходили по магазинам (в школе дали материальную помощь) и вдруг напали на шампунь, правда, красящий, но все равно - моющий, каштановый колер, то есть всей семьей мы сделались рыжими, но все равно, мы на это были согласны, потому что вши хуже, вроде тоже божья тварь - вошь, но почему-то ее не хочется заиметь...

В тот день мой муж с другом обсуждали, какого погребения будут достойны ботинки Володи - он на них уже молится, каждый день боясь, что с работы до дому они не дотянут, но они всегда дотягивают, а ведь пермского производства, может быть - молебен отслу­жить, предложила я, но опять же неизвестно, какого они вероисповедания, стали уже, как плетенки, сплош­ная вентиляция, несмотря на мех внутри, загадка: "Мех и вентиляция - что это? Ботинки Володи". Муж: мол, нужно огненное погребение устроить - сжечь, это благородно, а пепел в мешочек и носить на груди, чтобы он стучал в сердце, но Володю мучает вопрос, даст ли это им успокоение? Чтобы вещь переправить на тот свет, ее нужно сломать, так считали первобытные люди, значит, ботинки попадут прямиком в рай, но тут же оба мужика задумались: вдруг левый ботинок - марксист, при слове "марксист" Володя зачем-то делает руками квадрат вокруг головы, чертит его так в воздухе, мне это кажется особенно подходящим для пьесы или сценария, кинематографично выглядит - рисовать квадрат вокруг головы при упоминании марксиста, но как это воспримет американец? Нам вчера Боря сказал, что придет с американцем, да что об этом думать, американец увидит наш сломанный унитаз, упадет в обморок, вызовем "скорую", и его увезут. Сын вдруг кричит нам из детской: "Я покажу американцу наш советский компьютер, он упадет в обморок, вызовем "скорую", и его увезут". Мужики уже было начали служить мессу (ботинкам), бряцая высоким слогом, как Володя вдруг спросил: "А кто такой Боря?" - Это неомарксист, из неформалов, наш новый друг, марксист! (квадрат руками вокруг головы), да, и марксизм был бы, может, хорош, если б не отгораживался от других учений, а находился бы с ними в каком-то кровообращении, Нина с ним где-то в народном фронте подружилась, и как он ни увезет ее рассказы, чтобы передать за рубеж, все оказывается, что они попадают в руки стукачу, не слушай его, Володя, он просто меня ревнует к Боре, и тут звонок в дверь, входит Боря (я уже не могу называть его имя без мысленного квадрата вокруг головы), а с ним америка­нец, который к тому же негр! Знакомьтесь, Гарри, а это Нина, Гарри при этом высок, красив и свеж, как ананас, а я - рыжая от шампуня, и вся семья моя - рыжая от шампуня, но в меня с детства вбивали, что белый ест ананас спелый, а черный - гнилью моченый, кстати, у нас сейчас продают свежеморо­жен­ые ананасы, вкусом похожие на мороженую кар­тош­ку, но для моей семьи и они не по карману, в общем, пока Гарри раздевается, в моей груди зреет тон разнуздан­ного восхищения - так я подсознательно думала проде­мон­стрировать, что отношусь к нему, как к равному, пока в замешательстве делая комплименты Боре и его загару: куда он ездил, где успел так пре­крас­но загореть, потом еще раз о том, как он божественно выглядит, чудесно, о, южный загар, куда же Боря ездил? Муж: "Если ты еще раз скажешь это, Боря снова уедет туда и больше не вернется - я буду частями его тебе оттуда присылать, сначала более загорелые части, а потом - менее". Американец сел и от смеха рассыпался грудой, значит, он так свободно понимает русский язык, этот американский негр, к которому я решила относиться, как к равному, для чего улыбалась более широко, чем обычно, на запас, чтоб все сомнения отринулись, но вряд ли он будет относиться ко мне как к равной, ведь я не могу свободно выехать из своей страны, как он, не знаю свободно его языка, даже чаем не могу напоить, нет ни песка, ни заварки, но оказалось, что Боря все предусмотрел и принес, и они с моим мужем уже заваривают что-то на кухне, пока я развлекаю гостя, вдруг дикий грохот на кухне, "что случилось?" - удивляется Гарри - ничего-ничего, просто два философа на кухне собрались. В это время пришел Сережа, художник, и наша кошка Мирза сразу же стала нарасхват, и как объяснить Гарри, что у нас в доме кошка - индикатор, она никогда не садится на колени к стукачу, поэтому гости наперебой ведут борьбу за право подставлять колени кошке, как на заводах у нас борются за переходящее красное знамя, не знаю, как это все объяснить, но это неважно, главное, что я отношусь к нему, как к равному и немножко лучше, на запас, чтоб ничего не подумал. У нас вообще-то была четкая иерархия, когда я говорю с бюрократом любого ранга, я чувствую, знаю, верю, что я - выше его по культуре, поэтому нужно относиться снисходительно, в то время как любой бич, деклассант, пьяница - выше меня по смелости разрыва с общепринятым, значит, с ним нужно разговаривать уважительно. Примерно, такая схема:

 бич

 я

 Бюрократ

Куда поместить Гарри, негра, писателя из Амери­ки? Я не успеваю решить, как в этот миг наш сосед по кухне, в доску пьяный, залетает в нашу комнату. Он направляется в туалет, но его качнуло, и он решил сделать вид, что просто зашел поговорить. Сын мой сразу же спросил Гарри, знакомо ли тому понятие "коммунальная квартира"?

Гарри сейчас сидит здесь, рядом со мной и не даст соврать. Он тогда ответил сыну так: “ Я жил в Гарлеме, у меня было одиннадцать братьев и сестер". - "О, мама, слышишь, нам давали бы килограмм сыра и еще сто грамм".

- Не понял, - сказал Гарри.

Дело в том, что в Перми многодетным семьям раз в месяц выдают на каждого ребенка по сто грамм сыра, а если бы у нас было не четверо, а одиннадцать детей, то нам выдавали бы целый килограмм и даже еще сто грамм!

- Не понял.

Я достала из сумки книжку многодетной матери и показала гостю. Он пролистал ее, недоуменно пожал плечами и очень осторожно положил на стол, на мгновение тень его матери с многодетной книжкой - средь изобилия продуктов в США - промелькнула в воздухе, в тонком плане, и тут я быстро начинаю задаривать Гарри значками, картинами дочери (жаль, что лучшие на выставке в Японии, но кисточки уже пущены в дело, готова такая вещь, как "Даешь сто процентов коллективизации", там букет из колосков, плакат про сто процентов и череп как напоминание о голоде - результате коллективизации). Гарри посмотрел на предложенные картины, на выбор, и сам сразу же оценил эту, с черепом, "мементо мори", сказала я, он кивнул, сразу же приколол значок Пушкина, спросил: Пушкин как бы отнесся к перестройке?

- Исходя из своих имперских взглядов, он вряд ли бы одобрил перестройку, - с тоской сказал муж.

- Но он наверняка одобрил бы гласность? - спросил Гарри.

- О, да, - поспешно киваю я, укоризненно глядя на мужа: - С чего ты затосковал?

- Тоска, которую ты видишь в моих глазах, это тоска самопознания, - сказал муж.

Как объяснить Гарри, что муж - фантаст, а в союзе публикуют фантастику в одном издательстве "Молодая гвардия", где засел Щербаков и его щерба­коиды.

- В США каждый штат имеет свой журнал по фантастике, - говорит Гарри.

- А нам хоть бы один на страну, - ною я.

- Еще скажи: один на галактику, - бросает муж.

"Ну и как выглядел негр-американец в вашем доме?" - будут спрашивать меня друзья. Он выглядел, как миссионер, несущий свет к темным массам белых дикарей в нашей стране. И вдруг с улицы вбежала Агния, наша четырехлетняя дочь, в колготках задом наперед и в свитере наизнанку, сразу видно, что на улице она бегала раздетая, а перед приходом в дом так ДОГАДЛИВО оделась опять.

- А что ты хочешь! Она похожа на обоих дедов. Один дед - молдаванин в шестнадцать лет увидел танки на улицах своей деревни (сталинская оккупация), а другой дед вообще был сдан в детский дом, чтоб жизнь его сохранилась, чтоб не ехал он с раскулаченными родителями в Сибирь (сталинская коллективизация). С тех пор оба деда делают все невпопад, две жертвы сталинизма. Гарри, - обратился муж к гостю. - Мы так нашу Агнию и зовем: две жертвы сталинизма, в дедов она...

Я прямо восхитилась вылуплением мысли из самой себя - тело мысли, такое прекрасное, могло быть совсем не видно Гарри, но тут, к счастью, Боря разлил чай, и разговор переключился. Муж мой начал: Гарри, вот Боря - неомарксист, он и литературу любит, но не взаимно (намек на неудачные стихи Бори - понятен ли он Гарри?). Главное: они мечтают захватить власть в свои руки, семьдесят лет марскизм-ленинизм ставил эксперимент на выживание, им все мало...

- Воды в туалете нет, - на ходу сообщил мой сосед, проходя по коридору мимо нашей двери.

- Эксперимент по выживанию продолжается, - ответил муж.

Надо перевести разговор, думаю я, вот на полке томик Огдена Нэша, кто ваш любимый поэт, Гарри?

- Я Набокова, между прочим, люблю. Дело в том, что я учился в ФРГ, и хотя русский мой основной предмет, я люблю и немецкий...

- Берите икру минтая, - предлагает сын, - или вы ее не едите?

- Я все ем, но мое любимое блюдо - орвл... такие желтенькие, растут, едят с солью, не знаете? Словарь можно найти в доме? Я вам покажу в словаре...

Он произносил нечто вроде ОРВЛ, мы не понима­ли, словарь не нашелся, русско-американские отноше­ния висели на волоске, и я решила относиться к нему еще на порядок более, как к равному. Гарри не знал, чего от него хотят, потому что равность моего отноше­ния в тоне выглядела так, словно от него чего-то хотят, наконец он что-то понял и в свою очередь врубил ответную равность, и в воздухе бешено закружились сталкивающиеся потоки прав личности и этнического самосознания, на мгновение показался и исчез Авраам Линкольн, но почему-то загорелый очень-очень.

О Сэлинджере, может, спросить? А где наш Сэлинджер? Я помню, в книготорге всем победителям соцсоревнования раздавали по Сэлинджеру (чувствуете, дзен-буддистский момент - Сэлинджера за соцсоревно­ва­ние!), и в том числе бухгалтерше, старой деве, любящей детективы, то есть она не старая дева, она каждое лето ездит в Грузию, то Грузия и забастовала, опять она едет, надо ее удовлетворять, может, ты, Гиви, займешься, а! Нет, я лучше под танк, погибну, как мужчина... в общем, у нее я выменяла Сэлинджера, а его не видно на полке. На нашей убогой книжной полке, ободранной, но ведь если идет продукт духовной деятельности, то вокруг дворец, и какая разница, какого вида полки стоят вокруг, в то время как никакие полки не украсят лачугу, в которой нет продукта духовной деятельности.

- Как же вы живете, если сто граммов сыра на ребенка в месяц?

- Друзья бесплатно деньги дают, вот Боря в том числе, помогают.

- Это результат вашего обаяния или человеческий фактор? - спросил Гарри.

"Человеческий фактор" - что имеется в виду? Мы никогда в своей жизни не пользуемся этой языковой единицей.

- Человеческий фактор, - спешит ответить мой муж, и слава богу, а то недавно в одних гостях я похваста­лась, что собачка ко мне кинулась, мол, вот как далеко я продвинулась по пути самоусовершен­ство­ва­ния, что животные меня выделяют, а потом оказа­лось, что собачке просто захотелось моего пряничка.

- Я езжу по следам Кеннона, который сто лет назад был в вашей стране и написал книгу... Хочу тоже написать.

- Гарри, у нас есть друг, Рудик Веденеев, он хотел лепить Кеннона, очень увлечен, вам нужно с ним встретиться. Это удивительная судьба, он сидел - много - строгий режим - годы застоя - диссидент - распростра­нял письма Раскольникова Сталину - суд...

- Но я через час в гостинице должен встретиться с одним человеком, я завтра могу с Рудиком... Как вы можете охарактеризовать Пермь? Что стало самым главным за последнее время?

Нитраты, все время отравляемся, феномен Перми изучают даже социологи, почему так тихо, ни митинга, ничего, а пещерный быт отнимает все силы, самый голодный город, был всегда закрыт для иностранцев, поэтому не заботились, нет шампуня, мыла, порошков, а наш Капитолий! Вы видели это здание в центре, похожее на цементный завод! Обкомовцы вот вокруг своего жилого дома на Швецова нарастили забор, боятся возмездия, которое к ним, им кажется, идет медленно, но неумолимо, как взрыв в Чернобыле, собираем подписи против строительства АЭС, угроза землетрясения из-за плохой дамбы, СПИД...

- СПИД в Перми? А говорили: закрытый город. Значит, зря все на иностранцев ссылались? - Гарри очень спешил это записать в свою огромную записную книжку.

- Два смертных случая, говорят, но нет ни одноразовых шприцов, ни стерилизаторов.

- Смотрите: мне вырвали зуб - два сантиметра крови вышло, - похвасталась Даша.

Да, была эпопея на днях с этим зубом, с таким трудом вымолили в больнице одноразовый шприц, что дорогой от волнения его потеряли...

- А что хорошего? - спросил Гарри. - Что радует?

Мы запереглядывались, Антон вдруг вспомнил, что из-за отсутствия телевизора он приучился читать и теперь увлечен фантастикой, сам пишет фантастику. Гарри переспросил: не ту фантастику, которую пишут журналисты о советской жизни? Нет, не ту, наш сын - нет... И тут мужа осенило: моржевание! Он же моржует с девочками - это большая радость.

- Что есть моржевание?

- Это зимой во льду прорубается дыра, прорубь, и туда ныряешь - голый, то есть в трусах...

- Это ужасно, - поежился Гарри и отхлебнул горячего чая.

- Что вы - так себя чувствуешь хорошо после этого! Настроение сразу меняется в лучшую сторону...

- Сумасшедшие, - буркнул Гарри как бы сам себе. - Нина, а что является импульсом для борьбы?

- Ну, я ведь дитя первой оттепели, наше поколе­ние выросло на повестях Аксенова в "Юности", и потом, в годы застоя, уже этого из меня ничто не могло выбить...

- О, Василий Аксенов, - перебил меня Гарри, - Он живет со мной в Вашингтоне на соседней улице, я часто вижу его...

А где же наш том Аксенова? Нет тоже на полке... Вечно с этими запрещенными книгами проблема, когда нужен Аксенов, а он запрятан, ищешь, находишь Солженицына, если же ищешь Солженицына, то находишь Виктора Некрасова, и так появился закон нашей квартиры: чтобы найти что-либо, нужно искать что-то другое. Но вроде ведь недавно выставляли Аксенова на полку...

- А что можете сказать о Перми, скажем, в сравнении с другими городами? (Я думаю: как Гарри хорошо владеет русским! И вводные...)

- Пьяниц больше, - бухнул мой муж. - Очень много.

- В Свердловске был Ельцин, и это надолго изме­нило атмосферу города, а у нас в Капитолии никто и отдаленно не напоминал свободомыслящего человека...

- Ну, а еще какие можно назвать радости?

Да что он зарядил: радости да радости... Какие радости-то у советского человека: как в анекдоте про склеротика - забыл - вспомнил - радость. Подписку на журналы запретили - разрешили - радость. В общем, как в анекдоте про козочку и старого рабби (взять, намучиться, выгнать - хорошо-то как!)

Одна-то радость есть: переплавлять беды в расска­зы. У нас прошлой весной атомную тревогу сыграли, смерти, инсульты, сумасшедшие - я рассказ написала. И так всегда. Вот его взяли в эту книгу, которая выйдет в Москве, но аванс обещали 5 месяцев назад, я уволилась, голодаем, а они все не шлют и не шлют...

Муж мой махнул рукой в мою сторону и стал жаловаться Гарри, что я не понимаю, как через этот аванс в издательстве, далеко в Москве, подпитываются энергией, они знают, что я нервничаю, привязана к ним мысленно, и пьют мою энергию, пьют, как коктейль, и чем больше Нина нервничает, чем чаще им звонит, тем больше она подпитывает их. Ее энергия уходит, а их прибывает. И это понятно: они ведь мало удовлетво­рения получают от своей работы на государство, вот и питаются таким образом... Праножоры они.

Гарри, кажется, понял все верно, смеется.

- Да и вся бюрократия, - завелся муж, - подпитыва­ется энергией народа, который привязан, нервничает, когда ему не так делают, они всегда не так и стараются, и рады - пьют нашу энергию.

Гарри забирает две огромных папки рассказов: моих и мужа.

- Аванса не ждите, - предупреждает он нас. - Если опубликуют, то все сразу заплатят...

- Но вряд ли, - говорим мы, - У нас слэнг. Знаете, что такое слэнг?

- Русский язык - мой основной предмет, я стара­юсь знать...

На самом деле-то я понимаю, что кому это будет понятно? Все народные частушки, афоризмы, словечки, которые я так обильно использую! Кофе растворимый привезли на базу - привезли на базу - растворился сразу, и этот апогей, то есть апофигей, Ленин и теперь жалеет всех живых... и так до бесконечности. Здесь почти не печатают, и за рубежом это будет никому не понятно...

Антон на прощанье пригласил Гарри в детскую и все-таки показал ему свой компьютер. У Гарри такой же, только маленький и легонький, выяснилось там. Но Гарри, видимо, не понял, что у его маленького и легонького компьютера есть пара каналов, которые связывают его с центром, с библиотеками, а у нас-то ничего нет, наш компьютер - это все равно что "Волга" в тундре. Можно включить фары, можно погудеть, но поехать нельзя, дорог нету... Можно поиграть в компью­тер­ные игры, можно написать учебную программу, но информация не идет...

И все-таки прошел почти целый вечер, а Гарри давно должен был находиться в гостинице, где назна­чена встреча. Американцы - точные люди? - спрашиваю я, нет, не точные, а русские? - нет, тоже нет.

- И все-таки, что хорошего можете вспомнить за последнее время? Как к выборам отнеслись?

Ах, вот чего он ждал, что мы начнем восхищаться новой свободой выборов, но во-первых, я уже об этом написала рассказ и позабыла, во-вторых, выбор между плохим и плохим - это не выбор.

- А о пермских митьках вы не хотите узнать, Гарри? - донеслось из угла, где сидел художник Сережа, митек до мозга костей.

 Но Гарри, оказывается, уже в Питере встречался с "главным" митьком, а в Москве - с главой "Памяти" - Васильевым (четыре часа записывал на магнитофон).

- "Память" - это природный процесс, - спешит заверить Гарри мой муж. - С нею нужно бороться, как с наводнением, ураганом - без эмоций. А если моя жена срывается и приписывает "Памяти" человеческие качества, то это ее личные заблуждения...

Таким образом мне и не дано было возможности горячо возмутиться "Памятью", но моя горячность была, видимо, как-то связана с образом некой поэтессы из Москвы, потому что Гарри вдруг спросил, знаю ли я Татьяну Щербину? Нет, мы не слыхали. Это друг - большой и давний - Гарри. Очень жаль, но мы не знаем, нам мало о московском авангарде известно. А Гарри сам пишет прозу? Да, и прозу, и стихи. Антон уже зарядил свой фотоаппарат, надо идти фотографиро­ваться на улицу, там еще светло. Муж против - он не любит дешевую популярность, он любит дорогую популярность. Но Гарри рассмеялся (прекрасное знание русского языка!), он понимает мои доводы: сыну тринадцать лет, он в школе хочет показать, что был у нас в гостях американский писатель. Муж согласен фотографироваться, но только моржом, то есть босиком, и мы высыпаем на остав­шийся лед тротуара, малыши подбегают и повисают у Гарри на руках, "Папа, не простудись!" - визжит Даша, "Позвольте это считать заботой обо мне! Эти вот визги..." Гарри смеется, ах, как я завидую его знанию языка! Осечка, опять осечка. Антон нервничает. "Осечка, значит еще поживем!" - говорит муж. Гарри смеется. Я вся иззавидывалась его уровню понимания! Боря берет у Антона фотоаппарат, пермский снег закрывает солнце, щелк, и мы навсегда застываем - равные перед будущим проявлением на пленку, причем моя семья вся в рыжем варианте - из-за шампуня. Прощание, а дома, оказывается, лежит свежий номер "Даугавы", в котором есть выступление Татьяны Щербины на конференции по новому искусству, прекрасно-свободное выступление, Татьяна кажется мне почти родной, ведь она - друг Гарри, впрочем, у меня после этой встречи с Гарри стали в сознании просту­пать любопытные мерещенья, как у космонавтов в невесомости проступают новые силы зрения (землю они видят с точностью до отдельного домика, в то время как сложнейшие приборы не могут так видеть). Гарри все время как бы рядом со мной - в тонком плане. Вот он сидит на стуле, с чашкой чая, посвистывая, а мне подруга объясняет, как можно отличить хорошую курицу от плохой. Если жир белый, то курица хорошая, а если желтый, то она черствая, неотзывчивая, но как это перевести для Гарри- "неотзывчивая", о курице, вообще - как это объяснить американцу, у них нет проблем с едой, они в этом смысле уж точно более РАВНЫ, но разве мир - не одно тело, а люди - его части, какая разница, что одни части более свободны, если мы - единое целое? Одни чувствуют свою несвобо­ду, другие - нет, это как одни чувствуют магнитные бури (головные боли, приступы), а другие - нет. Но какое рабство - этим утешаться! А что делать? По-чеховски, по капле выдавливая из себя раба? Но зачем тогда были семьдесят лет советской власти, если итог столь печален?.. Гарри все время со мной, и когда объявили про повторные выборы, я вспоминаю его неизменный вопрос: "Что хорошего?" Вот добились, что меньше морочат народ, карандаши убрали из кабин, а то были и ручки, и карандаши, бабули карандашом зачеркивали, а потом... Почти весь город заметил-запомнил плакат моего сына на первомайской демонстрации, мне в очереди приходится слышать, что один мальчик нес "За наше нитратное детство..." Как много может значить поступок одного человека. Это хорошо, Гарри. А еще что? Принесли свободную газету из Прибалтики со статьей В. Ерофеева, там цитаты из Ленина: то о любви к Арманд, то о терроре. Муж слушал меня, задремал, бледный вскочил:

- Приснилось, что я иду в Мавзолей, а там золотыми буквами написано: "Ленин + Арманд = Любовь", и очередь, и слухи, что он завещал забальза­мировать их тела в позах, в которых они получали наибольшее удовлетворение, а поскольку Мавзолей перевели на хозрасчет, то теперь каждый входящий бросает монетку, от чего тела приходят в движение... Неужели у меня такое испорченное воображение? Или это газета виновата? Свободная печать?

Вот так, Гарри, как можно американцам рассказы­вать наши сны и наш страх перед своим воображением? И чем сильнее страх, тем страшнее сны - парадокс... Ведь у Апдайка Салли свободно идет мимо Белого дома и думает: "Каков наш милый президент в постели? А наверно, хорош..."

Поэтому я решила на этом проститься со своим Гарри, ибо хватит трепать тонкие тела моих близких, как бы сказал Володя, тот самый Володя, у которого потрясающе стойкие ботинки, мех и вентиляция, и с которого я начала свой рассказ.

***

Между прочим, митек художник Сережа тоже словно знал о приближении Гарри, потому что у него с собой был удивительный рисунок в виде прекрасной женщины, слегка повернувшей нижнюю часть тела - в профиль. Очень оригинально.

- Почему ты не подарил это Гарри для его книги, а?

- А почему он не захотел встретиться с пермскими митьками?

Я решила написать о существовании такого рисунка, а если удастся - выпрошу у Сережи его для иллюстрации своего рассказа.