Нина Горланова

Ежик и зайчик

Оба-на! Не буду я больше об очередях, алкоголиках и Ельцине. Все! Хватит. На-до-е-ло. И ведь у меня мешки, мешки, а в них — кульки. Разных цветов: белые — из-под молока, черные, голубые, розовые и прозрачные, целлофановые. В прозрачных неизменно открытка, чтоб легче различать. И всюду записи. Я ж часу без строчки не живу. У меня такой порядок, как в аптеке, бормочу я, кульки запакованы черными аптечными резинками, и к каждому, словно сигнатюрка к лекарству, бумажка с темой записей приложена, привязана. Глядя на это разноцветье в мешочках, я решила: о детях или для детей, фэнтези какое-нибудь, впрочем, там видно будет. Можно и приключенческое. В общем, я приготовила клей — это мой альтер эго, так сказать, и открыла мешок с сигнатюркой «ГОВОРЯТ ДЕТИ». Достала первую бумажку:

«Антон на уроке сказал, что победивший Пугачев был бы еще хуже, чем царь. Молодые деспотии — они всегда жесточее. И получил двойку». Нет, ничего про деспотии мне не нужно! Тем более — про двойки. Было этого всего у меня слишком много... И вообще — пора записи за Антоном класть в другой мешок, с другой сигнатюркой. Какой же он ребенок? Конечно, еще недавно отец нависал над сыном, но вот уже сын нависает над отцом. Буду-ка я выбирать высказывания только малышей. Даше сейчас восемь, Агнии — шесть.

«Агния подходит с горящими глазами, в голосе захлеб: мама, мама, что я придумала! Я придумала, сама, сейчас, вот — если б на свете не было коммунальных квартир, а! Без соседей все бы жили люди. Никто бы никогда не ссорился, как мы. Здорово я придумала? Ты это запишешь?

Н-да. Опять Пирожников выступит по телевидению и скажет: вечно у Горлановой все, как в жизни. Дети и те мечтают вырваться за пределы этого... Нет, искать, искать!

«Искали Даше босоножки, весь город обошли. Нет ничего. Она возмущается: что за страна, ничего нет — один Горбачев, радио включишь — Горбачев, телевизор включишь — Горбачев...»

Н-да, Дашу тоже придется не принимать в расчет, она у нас холерик, настроена на борьбу, вся в мать, бедная. Придется мне ограничиться Агнией. То ли дело мирная наша Агния. Запись о скандале в магазине. «Кассир кричит на покупателя, покупатель — на продавца, Агния же подошла и своим громким голосом: «А Горбачев что говорил: полный консенсус! Да, он так говорил: полный консенсус!»

Помню я этот случай, все так и замолчали. Но мне сейчас не хочется о Горбачеве упоминать, вот в чем вопрос. Да вот в чем дело-то — это у меня кулек с портретом Горбачева! Сигнатюрка оторвалась, валяется. «Дети о Президенте» называлась. Беру другой кулек. «Дети о США». Не надо о США. Розовый кулек. Опять сигнатюрка оторвана. Никакого порядка! Читаю: «Уколы из калиевой соли — боль адская! Надо пенициллин доставать - натриевую соль. Агния: «Зачем только государство выпускает болезненные уколы? Выпускало бы только безболезненные! Это коммунисты — они делают все болезненное для людей». Вспоминаю, что сигнатюрки тут и не было, из страха перед стукачами я не написала «Дети о коммунистах», а просто выбрала кулек цвета из красного спектра.

Ну, у меня еще тут с десяток кульков в мешке, не нужно горевать. Рано или поздно я что-нибудь найду. Вот голубой кулечек, явно с чем-то нейтральным. Точно. Сигнатюрка гласит: «Дети о садике». Беру первую сверху запись и читаю: «У нас в садике пьяница прямо головой на грядке заснул. Мы старались-старались, сажали-сажали горох, а он головой на нашу грядку и смял...»

Черная тень Пирожникова проплыла по комнате в окружении телевизионного мерцания такого: мерц-мерц. Обстоятельства оказались хуже, чем я предполагала. Но уж белый-то кулечек из-под молока выручит меня обязательно! Сигнатюрка самая нужная, «Дети о сказках».

«Читала малышам «Винни-пуха», после чего поставила варить голову поросенка. Она с зубами. Агния очень взволнована: как это? Только что в сказке поросенок Пятачок жевал, и вот уже его варят. Будут жевать. Даша ядовито замечает: «Головы продают, а туловище на четырех ногах куда дели?»

Господи, да что же это такое! В черный кулек я и не заглядываю. Но вот в этот прозрачный целлофановый с открыткой кошки внутри — смело можно залезть! Это о нашей кошке Мирзе. О ее котятах. Да, наша кошка — мать 42 котят. Сразу нужно было мне именно этот кулек и брать. Читаю первую попавшуюся запись: «У Мирзы шестеро котят, а рыбы в магазинах нет и нет. Котятам не хватает молока, и они кусаются. Злые очень. А Рыжков по телевизору выступает и говорит про рыбную промышленность, как она нас накормит. Дети носят котят на руках, гладят, успокаивают, потом сами агрессивно бросаются на Рыжкова на экране: «В морду бы тебе этих котяточек голодных! Пусть бы тебя царапали...»

Нет, это просто конец всем мечтам. Вот и мешки, вот и кульки. Разноцветье! Разноцветье! А на самом деле однотонно все очень... а что там, на самом дне мешка? Ага, «Сказки детей». Наконец-то! Дети же чудные сказки, помню, сочиняли несколько дней кряду — про ежика и зайчика. Читатели и критики зазвонятся Пирожникову: наконец-то добился! Клей, куда он закатился? Эти мелко рассыпающиеся записи, которые разлетаются, растаскиваются котятами. Но я их сразу на клей! Вот Дашин почерк: «Ежик и Зайчик взяли талоны на сахар и пошли в магазин...»

Звонок в дверь — гости. Тапочки подаю, слышу сетования на рваные носки. Нет же их давно в СССР. А. предлагает свои рваные носки отправлять бандеролями Горбачеву. Я прижимаю палец к губам: тише! — Представьте: каждый день ему приходят тысячи бандеролей с рваными носками! Запах-то какой будет стоять в Кремле — народный...

Дети в это время прервали свои занятия:

— Мама, у нас в синем дыра!

— В каком синем?

— Ну, в синем, — Агния показывает концом кисточки в небо, то есть вверх.

— Ну и что! — полыхнула я. — Вам-то что! А? Какое бы им дело до дыры озоновой над Антарктидой! Нет, они уже об этом, Господи, огради их от преждевременного взросления!

— Мама! Мама!

— Что — мама! — продолжала кипеть я. — Всем гостям запрещаю говорить о Горбачеве! Скажу: ни слова больше! Дети политизированы — дальше некуда...

— Мама, послушай!

— Нина, да мы вообще у таксиста водку купили — за тридцать рублей. Какая к черту политика, — гости достают бутылку.

— Мама же! Мы имели... хотели тебе сказать: в синем цвете у нас дыра, кончается краска, видишь, — Агния тычет кисточкой в синий продырявленный квадрат краски, а я — значит — увидела, что другой конец кисти вверх направлен.

— Ага! — кричат гости. — Сама виновата. Линза у тебя такая. Моно-линза! Видишь только в одном цвете да еще увеличенно...

А. достает флакон валерьянки: кошке для праздника налить немного. Какой праздник, ворчу я, 7 ноября, день траура по всем замученным — коммунисты ведь миллионы людей замучили... Нет, это праздник выживания, говорит А. Он полон сияния:

— Вот у меня линза! Вижу только красивых женщин, подхожу только к улыбчивым продавщицам. Моя линза — мое счастье... Потом мы за это выпьем.

— Где такие линзы берут, интересно? У таксистов — за тридцать рублей? — заклинилась я, повторяю и повторяю свой вопрос.

Меня никто не слушает. Муж принес рюмки на подносе: подносом явилась книга «Материалисты Древней Греции». А. поднял тост:

— За то, что никакие политические глисты не смогли до конца разрушить жизнь! Жизнь! За жизнь!

Я ввинтилась между словами и первым глотком:

— А ты забыл, как прибежал к нам белый: после того, как выстоял очередь за песком — полтора часа, а потом оказалось, что твои талоны не действуют в данном районе? Забыл!

— И ты забудь, Нина.

7 ноября 1990 г.