Нина Горланова

Дорогие гости

Мурка села на гостя Володю. «Она пришла на меня полинять», — сказал он.

— Уди, — говорю я кошке.

Напившись пирацетама и цинаризина, я уже — как Брежнев — говорю через звук в слове. А завтра придут в гости московские писатели, а муж на работе до восьми! Дорогие такие гости: лучшие писатели! Как их принять, не знаю — нет здоровья-то. И зову Володю прийти — с шести до восьми помочь мне их принять.

— Таблетки кончились, — добавляет муж. — От реальности. Мы раньше гостям их давали, чтоб нашу реальность скрыть, но вот закончились... Чай крепкий, может, прикроет нашу реальность немного флером восторженности, а если не подействует, то придется им видеть все, как есть... во всей неприглядности...

— Да ладно, реальность пусть... — махнула я рукой. — Вон по ТВ показали Иртеньева, а перед лицом его муха пролетала несколько раз. Сейчас век реализма... Кстати, с писателями будет этот знаменитый критик, защитник и теоретик реализма, современный Белинский, так сказать. Из «ЛГ».

— Так, я должен играть роль мужа. И обнимать Нину можно, да? — Володя примерял ситуацию. — Можно обнимать?!

Дочери сразу добавляют:

— У нас папа не только обнимает маму, он зарплату приносит!

— Еще он каждый день делает нам массаж ног!

— Он стирает с тех пор, как мама заболела...

Гость Володя театрально представил ситуацию: одной рукой отдал зарплату, другой стирает, третьей — делает массаж, а сам все время спрашивает: «Скоро ли восемь часов?!» Гости-москвичи очень удивятся: зачем ему восемь часов, почему он так любит восемь часов...

— И вот в восемь я уже приду! — мой муж гарантирует, что мучиться Володе придется только до восьми.

— А тебя спросят: кто такой? Муж? Но муж уже здесь.

— Так, значит — ты муж Нины, а я кто? — значит, Володя. Еду к жене... Как к какой — к Марине! К твоей. Что — не нужно? Хорошо, остаюсь...

В общем, договорились. Девочки с утра вычистили чайник до блеска и вымыли все, что можно вымыть. Но я не учла, что гости придут с едой и вином — не раздвинула стол. Думала: чаем напою, и все. В помощь Володе пригласила еще Сережу (он был накануне тоже в гостях). Так, подстраховавшись, как мне казалось, основательно, я днем писала, потом шесть картин еще пальцем намазала, потому что Сережа как раз накануне краски принес в подарок, а я уже давно была без — наскучалась!

И вот звонок: два писателя, один критик, с ними зав. кафедрой литературы нашего университета и еще один пермский критик из «Вечерки». Ну, и с моей стороны: Володя и Сережа. Стол явно нужно раздвигать. А только раздвинули: оттуда пошли тараканы — аж 12 особей, все женского пола, т. е. с контейнером яиц... Боже мой! Как все закричали: «Тараканы, тараканы!» Что мне делать? Говорю:

— Всюду жизнь. Чего вы так кричите, это тараканам нужно кричать! Вы их пожалейте, представьте: нас бы сейчас вдруг выгнали с насиженного места.

И стала я срочно в сознании гостей закрывать то место, где отпечатались тараканы: дарить в большом количестве картины свои! Какие понравятся — те и дарю! Лишь бы закрыть яркими красками тараканов...

А ведь перед приходом гостей я трижды прочла «ПАРАКЛИСИС» Божьей Матери, чтобы все прошло хорошо... Значит, плохо прочла, торопливо...

— Нина, ты точно подарила мне эти цветы? — спросил пермский критик. — О, они будут мне освещать утро! Я бреюсь перед работой, а они — освещают...

— А вот я написала «Стефаний Пермский заглядывает в окна галереи, вопрошая, когда же отдадут верующим храм». Он в самом деле... его они видят, правда, Запольских говорит, что пить меньше надо работникам картинной галереи.

Только нарезали рыбу и открыли консервы с лососем, только запах хорошей колбасы и еще более хорошего сыра разошелся волнами по комнате, как Мурка прыгнула на колени московскому гостю. Он дал ей и рыбы, и колбасы, и сыра. Мурка была очень довольна гостями! А я была недовольна, что призванные на помощь Володя и Сережа молчат. Выпили, молчат. Поели. Молчат. Начинаю сама развлекать гостей: рассказываю страшную историю, что меня чуть не убила накануне...

— И тут со мной случилось самое страшное, что может случиться с человеком!

Все перестали даже жевать. Что они подумали?! Я срочно проясняю:

— Я совершенно, напрочь ЗАБЫЛА, ЧТО ЕСТЬ БОГ!!!

Все облегченно вздохнули, и снова заработали вилки. Зазвенели рюмки... Защелкали фотоаппараты (гостей).

И тут пришел муж! Он в запасе имеет много способов развлекать гостей. Первый: прочесть страницу моих ежедневных записей. Уморительно выделяет голосом все сокращения: «и пр.», «и т. д.». Все лежали. Потом критик, современный Белинский, завел разговор о положительном герое, мой муж и Володя, сидящие за разными концами стола, все на пальцах сообщали другу, в какой степени они сейчас положительные (то плюс, то муж хотел два показать — двумя пальцами перекрыл один палец другой руки, но вышел крест, тогда он решил четыре плюса сделать, но вышла решетка, буквально тюремная... Все визжали).

— Нина, так ты мне точно подарила эти цветы! Они будут освещать мне каждое мое утро!.. — повторял пермский критик, и его милые реплики были чудесной прокладкой между сверхинтеллектуальными фразами гостей из Москвы. (Без его реплик могло быть невыносимо высоко по накалу интеллекта!)

Мурка мурлыкала на диване: она была больше всех довольна приездом москвичей, на ее умном лице читалось следующее (буквально): «Как бы и впредь так развивалась русская литература, чтобы москвичи чаще приезжали и давали мне сыра и колбаски!»

Я демонстративно ничего не записывала за гостями, потому что сами писатели — сами свои реплики используют. За мужем только записала одну фразу про неудачное слово «интернет» — в нем «нет», значит... нет!

— Дайте, Нина, вашу повесть, которую не можете пристроить, — в «Москву» отдам! — сказал писатель В., с которым мы с 97 года заочно знакомы (вместе тогда напечатались в «Октябре» в качестве молодых авторов).

А я видела накануне сон, что мы на телеге с мужем везем эту повесть. Слава сбоку идет от лошади, держит за поводья, а я сзади плетусь. Повесть лежит в папке, как покойник... в телеге, значит. Мы приходим в «Знамя», там сделан почему-то евроремонт, совсем не та обстановка, что была ранее. И в коридоре сидит Чупринин, берет повесть, листанул и положил в ящик. (В долгий ящик?) В общем, я уже по ТЕЛЕГЕ поняла, что долго нам ее не пристроить. И поэтому не иду искать для «Москвы». Нам уже вернуло эту повесть «Знамя»: сначала звонили к соседям, говорили, что берут. А через месяц снова звонили — уже отказ. И так же не взяли ее в «Новый мир»,в «Звезду». Вернул на днях (тоже звонили к соседям) журнал «Октябрь».

— Я потом вам ее пришлю, — говорю.

— Зачем? Ведь я в понедельник уже ее передам в «Москву»! Найдите!

У меня в рукописях беспорядок, но иду в соседнюю комнату, сразу почему-то нашлась повесть. Это уже хороший знак.

Гости в это время обсуждают мою картину:

— Если б я гулял вон по тому облаку, я б свернул вон в ту ложбинку с прохладной синей тенью, посидел бы — чайку попил и... дальше пошел... — завершает дискуссию мой муж, и я снова записываю за ним фразу (за ним можно).

Москвичи все время используют слово «проект». «У нас проект — печатать мемуары. У вас есть о местной литературной тусовке что-нибудь?»

— Есть, но в рукописях беспорядок, их слишком много...

— Найди, пожалуйста! Нина, поищи! Проект у нас!

Иду искать: нахожу экземпляр с 8-й страницы и еще один — вообще с 26-й страницы. Начала нет нигде. Отдаю так... Настроение очень хорошее. Тут девочки пришли с прогулки, жадно сели слушать маркесовские истории писателя П. Буквально: потрясающе! Он работает в больнице, и все его истории начинаются с одной фразы: «У нас в морге...» (Забегая вперед, скажу, что еще два дня моя младшая дочь слово в слово пересказывала эти истории старшей сестре, старшему брату и другим — гостям нашим, ей, видимо, нравилось, что она как бы ВЛАДЕЕТ этими устными историями, ибо запомнила СЛОВО В СЛОВО)...

Наконец сосед по кухне стал мне выражать недовольство: я ему должна 50 тыс., не отдаю пока, нету. А гостей принимаю, мол. Я объяснила, что все принесли сами гости, он не верит в существование таких гостей...

Современный Белинский понял, что пора уходить, но писатель П. Просил: «Еще 15 мин.», «еще полчаса». И прекрасные его истории лились, а мы только восклицали: это готовый роман, эпос, чудо. Боже мой!

Но вот истекли последние полчаса историй, гости уже одеты, обуты, и тут случается непредвиденное! Современный Белинский решил всем нахамить:

— А до встречи с вами я был БОЛЕЕ ВЫСОКОГО МНЕНИЯ О ВАШЕЙ ПРОЗЕ!

Муж не растерялся, сразу отвечает:

— Это поправимо: один рассчитанный точечный удар по черепу, и легкая амнезия обеспечена — ты снова будешь высокого мнения о нашей прозе, ибо забудешь о знакомстве с нами!

Гости поспешили уйти. А я легла с головной болью на кровать и говорю:

— Зачем он это сказал? Мол, пока не знал нас, так проза казалась вымышленной, а теперь видит, что мы — такие, как в романе!..

— Дорогая, успокойся, все позади, больше не будем принимать московских гостей-писателей-критиков, вот и все. Урок на будущее. Крученые они. Он то есть. Кстати, где его книга?

А гости подарили нам свои романы, повести, в том числе критик — свою подборку статей о реализме. Я открыла наугад первую статью «Белинского» — там много восторженно про настоящего Белинского, неистового «Виссариона»... Дальше читаю: «Реалист... лепит не по собственной воле, а по “образу и подобию”... и в этом счастье»

Говорю мужу: что же это — пишет одно, провозглашает, и в жизни... другое! Не доволен, что мы похожи на героев своих, что слишком реалисты... в натурализме даже обвиняет этим! Ужо вот напишу я НАТУРАЛИСТИЧЕСКИЙ рассказ о нем, пусть увидит, как он отличается от романа! Там — глубина, а перед вручением «Букера» (не нам) о романе мы начитались в газетах московских и журналах — до двенадцати разных трактовок... а в рассказе будет один смысл... (И тут Мурка с укором поглядела на меня: о ней-то не подумали - кто  рыбки привезет?!).

6.04.97