Нина Горланова

Трудно быть мужем

- Ты чего: ходишь под углом в тридцать градусов к полу? Напился, что ли? - завелась, когда муж вернулся в час ночи. - Я тут уродуюсь, навожу порядок в квартире, с детьми воюю, а он!

- Два бокала пены от шампанского, - утверждал муж.

Но жена говорила, что сама слышала разговор двух продавщиц: мол, нет в городе шампанского, негде взять.

- Есть многое на свете, друг Гораций,

Что и не снилось нашим продавцам! - отвечал муж.

Однако жена все злилась и спросила в отместку:

- Симонов, мой любимчик, был?

- Он еще страшнее стал, усы отрастил. Мышиного цвета. Как будто кусок бархата такого реденького тут, над губой.

- Ну, ладно. Почему так поздно-то?

- Ты ж просила записывать, вот я и сидел до конца. Спорили о том, чем в ХХI веке будем питаться: кашей или спрутами.

- Записал?

- Все записал!

И он, листая записную книжку, стал с упоением рассказывать, что сейчас курицу в магазине зовут "синяя птица", что Филиппов уехал работать в Харьков, но там получает "уральские", потому что филиал-то от уральского предприятия, а вот Пирогов прошел обследование, и все врачи советовали ему жениться, даже глазной врач и тот советовал - он посмотрел глазное дно и сказал: "Жениться тебе надо!", он как-то через глаз это понял...

- Молодец! - сказала жена. - Жизнь все-таки неисчерпаема!

- Симонов вчера принимал в университете вступительные экзамены по математике. Абитуриент совсем не мог ничего сказать, а приказано тройку-то поставить, ведь мужчины нужны факультету, и тогда Симонов решил задать уж самое легкое: начертить прямоугольный треугольник, тем не менее тот начертил равносторонний, тогда Симонов сделал вид, что сам давно не знает разницы между этими треугольниками и поставил "уд", а вечером пошел в садик за своим сыном и получил отповедь: мол, сына не смогут перевести в старшую группу, потому что он не тянет по математике: не знает, что такое прямоугольный треугольник и чертит вместо него прямоугольник. И тут Симонов растерялся. "Да? - сказал он. - А в университет таких берут". Тогда растерялась уж и сама воспитательница: "Ну, вы возьмите нашу программу - подтяните сына по математике дома".

- Нет, жизнь неисчерпаема! - сказала радостно жена. - Но ты у меня уйму времени отнял. Дай почитать хоть десять минут.

Она взяла в руки Бахтина, подержала на животе, поднесла к лицу, понюхала и отложила, сладко заснув в ту же секунду.

Прошло два месяца. Как-то жене понадобилось для своей статьи о молодежи взять несколько выражений из записной книжки мужа, и она открыла ее, но там... оказалось всего четыре записи на четырех страницах, причем писчий спазм, видно, совсем не давал возможности писать нормально. Каракули примерно можно было разобрать так:

I. Кури

2. Харь

3. Дно

4. Мужчины

- Ну! - закричала она. - Близится старость, у меня все болит, так трудно работать, а ты! Ты не хочешь ни в чем мне помочь!

Муж на всякий случай стал говорить про то, что старость - это самое лучшее, что может быть, что Достоевский написал свои лучшие вещи в старости, и прочее и прочее. Муж был оптимист.

- Не выкручивайся. Ты ничего не записал.

- Но ключевые-то слова я записал!

- Расшифруй их попробуй! Что такое "кури"?

- Кури... курить... Это, видимо, о том, что Василий в десять лет бросил курить - двадцать пять лет назад. Мол, десять лет - оптимальный возраст для того, чтобы бросить курить.

- Был такой момент на вечере?

- Был.

- А ты мне не рассказывал. Ну, смотри: завтра, на дне рождения Пирогова, все запиши.

- Обещаю! - поклялся муж.

И легкомысленно поклялся, между прочим. Он так разговорился с приехавшим в гости братом именинника (у них оказались общие воспоминания о той эпохе, когда вдруг у болтов шлицу другой сделали; был плоский шлицевой пропил, вдруг - крестовой, и отверток - не достать, но потом оказалось, что хорошо ведь: дрелью попадаешь из любого расстояния) ... так разговорился, что про записывание забыл. И очнулся лишь на фразе:

- Сам Сталин любил слушать его скрипку - так представляешь, сколько он зарабатывал! Но брату ни копейки не присылал, ни копейки, хотя в Перми тогда голодно было.

- Какой прекрасный еврейский сюжет! - воскликнул кто-то.

- Какой? - спросил муж своей жены. - Что там в начале? А?

Ему рассказали, как старший брат на последние деньги увез младшего туда, где, как писал поэт, "из золотушных еврейских мальчиков делали гениев". И как брат проклял его: старший - младшего, зазнавшегося.

- И мы всей улицей слушали, плача, - закончил историю рассказчик.

Оказалось, пока муж записывал начало, уже был дорассказан конец. И срочно стал его переспрашивать. Ему пересказали, что у пермского брата был сын Геня, тоже игравший на скрипке, оставшейся от дяди. Но отец не отдал его в музыкальную школу. Он не хотел в своей жизни пережить еще одно предательство. Сын Геня играл, не учась. Вся улица плакала от этой божественной игры. Бабы кричали отцу в окно: "Отдай ты сына учиться, подлец!" Но отец был тверд. Геня стал инженером, но по вечерам он брал свою скрипку и играл на крыльце, а вся улица плакала от этой прекрасной музыки.

Пока муж записывал конец сюжета, он пропустил начало новой истории. Тогда он бросил вообще записывать, а просто наслаждался вечеринкой, а по дороге домой сел на скамейку и записал парочку придуманных им самим историй. Домой пришел в два часа ночи.

- Ну как? - спросила его жена.

- Прекрасно! Перлы перли!

- А почему так поздно?

- Записывал. Для тебя же!

Но жена продолжала злиться и в отместку спросила:

- Как там мой любимчик Симонов?

- Усы у него еще страшнее стали: словно какое-то животное поселилось над губой.

- Что ты записал - покажи! Неплохо... так... хорошо. Но очень уж кратко.

- Есть многое на свете, друг Горацио,

Что требует еще детализации, - ответил муж.

- Ты надоел мне со своим плоским юмором. Шампанское на тебя плохо действует. А теперь дай мне немного почитать.

Она взяла в руки Лотмана, подержала перед глазами и вздохнула:

- Все буквы слились в одну какую-то непонятную букву.

И тут же сладко заснула.

С тех пор жена с удовольствием отпускала мужа в его мужскую компанию - лишь бы он приносил записи всего, что говорилось там. Она освобождала его от домашней работы на целый вечер, а он так и не научился записывать. Организм его не мог метаться с салата на записную книжку и обратно. Тем более, что и компания поредела. Гамикрилидзе уехал в свою Грузию, обещая провести оттуда чаче-провод, из которого по каплям в сутки набежит до двадцати литров, но даже писем не слал пока. У Симонова родился второй ребенок, на которого была, видно, вся надежда отца-математика. В надежде этой Симонов занимался с ребенком по книге "Ребенок от рождения до трех лет", где были математические фигуры, на вечеринки он не ходил. Оставшиеся в компании хотя еще не забывали, зачем собрались, и славили в первые минуты того или иного именинника, потом незаметно переходили на обсуждение топливных фильтров, возмущались, что у "Москвича" и "Жигулей" они разные - разве нельзя такую чепуху унифицировать (у них были свои машины).

Таким образом, муж все записывал за собой, то есть садился на лавочку и придумывал. Он даже пытался за прохожими писать, но из этого ничего не вышло. Обычно они говорили о продуктах, ценах, очередях. Без особой выразительности или юмора. Однажды он увидел двух девушек, одна из которых, порывисто припав к локтю другой, что-то громко и счастливо рассказывала. Прелестное лицо, похожее на лица мадонн Кривелли, поразительно отличалось от всех других лиц на улице. Муж напрягся весь, чтобы услышать, о чем она так возбужденно рассказывает, предчувствуя нечто интересное.

- А мы на базу, но и там только третий номер!..

Он разочарованно захлопнул книжку и услышал вдруг:

- Здравствуйте! - это поприветствовала его одна из прошедших мимо многочисленных подруг жены.

Нет ничего опаснее, чем подруги жен! Он сразу это понял, как только заявился в дом.

- Что ты делаешь в сквере так поздно вечером! Ты сказал, что уходишь к Симонову, а сам поджидаешь кого-то на свидание! Я и Симонову позвонила - у них никакого торжества сегодня нет! Подлец! Я тут уродуюсь, делаю уборку - одна, без мужской помощи...

- Есть многое на свете, друг Горацио,

Чему найти так трудно мотивацию, - пытался по-старому отшутиться муж.

Жена не слушала его:

- Я и Василию звонила: в прошлый четверг ты не был у них, оказывается. Тоже в сквере просидел, да? С кем ты там время проводишь?!

- Я это... сочинял...

- Что ты сочиняешь? Ты мне не сочиняй, ты мне правду скажи: в чем дело? Лиза видела тебя: развалился в одиннадцать часов ночи! На скамеечке...

Жена заплакала. Он опешил и даже слегка потерял цель жизни. Правду говорить было бесполезно. Он клятвенно заявил:

- Больше этого не повторится! - и сразу же включил радио.

По радио как раз заканчивалась песня:

- Приходи ко мне, любимый мой,

И мы с тобой споем!

- О чем же они споют? - серьезно спросил муж. - Каков итог?

- Лял-ля-ля, ля-ля-ля, - спели они.

- Вот видишь, - сказал муж.