Нина Горланова

Частное расследование

(частное расследование)

Проснулся ночью по одному мокрому делу, повто­рял гость, и вспомнил о вас, Нина, чем путевке пропа­дать, лучше вам предложить. Господь, спрашивается, меня любит, если путевка в жизнь, то есть в санаторий свалилась с неба, даром, хотя на ней написано: "цена 738 рублей". И номер счастливый: сумма трех первых цифр равна сумме трех последних (девять!). Я сняла с машинки картонку с инструкцией: "Для господ стукачей: просьба читать спокойно, листы не мять!" Имя Нина, оказывается, происходит от еврейского "наина" - жемчужина, сообщал муж что-нибудь в этом роде, пока я срочно превращала все грязное в чистое, мятое в глаженое, рваное в штопанное. До ночи.

Ночью поняла, что путевку мне подсунуло КГБ, зачем-то им нужно, чтоб меня не было в городе с 19 августа. Еще так же из Перми убрали журналиста В., который тоже пишет против КГБ. Привычным усилием (нащупав пачку сигарет) заставила себя проснуться. Вечно вижу подобные сны, закурила я и тут же затушила сигарету: целых тридцать штук (пачек) принес тоже гость, а я только что читала у Войновича, как ему КГБ подсунуло отравленные сигареты. Муж начал ворчать: сколько можно думать об этих доносчиках, кромешниках, клеветниках, сороковниках! Почему сороковниках? Потому что им за каждую услугу КГБ платит по сорок рублей, но ты, Нина, пожалуйста, не возвращай путевку с приложением сорока рублей и с припиской "за подлость"...

- Вспомни, как он повторял "по мокрому делу", если проанализировать по Фрейду его юмор, то...

- Допустим, он служит у них, - зевнул муж, - значит, его способ быть несчастным резко противополо­жен нашему. И ничего более.

- Да ты вспомни мою статью про 13 января в Литве - я предлагала золото страны выдать гэбистам, лишь бы они с ним уехали зарубеж, не мешали, а мы без них снова наживем богатство. Вот они и решили с 19 августа удалить меня... Зачем?

- Тише, дети проснутся! Успокойся - всем советским людям снятся сны про КГБ, а ты еще думаешь об этом много днем.

- Ничего я не думала, думала, как формы красивее заштопать к 1 сентября, вдруг мои сосуды не сразу подлечат, и не смогу на субботы приезжать из Усть-Качки.

- Нет, ты ездила к В., там читала в "Независимой газете" у Старовойтовой, что переворот не исключен, сама мне говорила. Давай спокойно поезжай - он перекрестил меня трижды. - Уже полвосьмого.

В автобусе на 8-10 мест уже не было, я встала возле водителя. Он включил радио на полуслове: ...анаев... чрезвычайное положение... Это инсценировка по "Невозвращенцу" Кабакова, причем очень плохая, голоса у актеров нарочно страшные.

- Наконец-то! - зашумели в автобусе. - Горбачев уже надоел со своим плюрализмом, сопляки стали миллио­нерами, нужен порядок!

- Это передают инсценировку по Кабакову, - с улыбкой пояснила я.

- Какая инсценировка, когда президентом стал Янаев! Вы что?

- Нет, не Янаев, а Панаев, просто радио включили на полуслове.

Но тут пошла классическая музыка, и я подумала - эге! Нина, ты, Нина! У нас классическая музыка так заполитизирована уже, ее включают в день смертей и переворотов. Наконец радио снова заговорило: точно ведь - Янаев.

- Не Панаев, а Янаев! - заявили мне сразу двое мужчин. - Вы проснитесь хоть!

Привычным усилием (нащупав в кармане пачку сигарет) я заставила себя проснуться. Конечно, все это просто снилось про Янаева, не бывает же таких угадываний в литературе, чтоб выдуманный диктатор был Панаев, а невыдуманный - Янаев! Штопала, не выспалась, вот и грезы наяву. А на самом деле я еду в автобусе, где все молчат.

- Зачем мне такая перестройка, когда полный застой в личной жизни, - не молчала женщина на переднем сиденье. - Все мужики ушли на митинги, в новые партии, в депутаты...

"Прослушайте обращение к народам мира, генеральному секретарю организации объединенных наций..."- страшным голосом продолжало радио. Тут сосуды мои сыграли, в голове зашумело, а самый главный - сердечный - сосуд стал разрываться, я села на чей-то чемодан:

- Сволочи! Это же военный переворот, - услышала я свой голос.

Меня согнали с чемодана: раздавлю еще. Захотела чего: осуждать Янаева! Нельзя ж было дальше так жить: цены какие сделали - недопустимо! Вот и убрали Мишу.

- Кто убрал? Тот же Павлов, который эти цены сделал, а вы его защищаете теперь? Он вошел в команду Янаева, слышите? Ельцин вот не подписал же документ по новым ценам...

- Ельцин - непредсказуемый человек, таким в политике не место.

- Сократ или Гиппократ сказал, что женщину нужно любить до ста лет, если ее любят до девяноста, значит, у нее есть изъян в характере, - женщина на первом сиденье смотрела на соседа.

- Мишка, мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня, - запел тихонько кто-то сбоку.

С другого боку шептались: слово - не воробей, а молчание - золото, как аукнется - не поймаешь. Похоже на сон, но как не щипли себя - проснуться невозможно. Бедный Горби - жив ли он? А Ельцин где? Младшая дочь меня во время выборов спросила: "А за кого Господь голосовал - за Ельцина?" - "Конечно", - ответила я. Господь, спаси нас, грешных, я обещаю бросить курить, чтоб хоть каким-то образом - духовно - поддержать свою родину! И сразу же желание курить смешалось с отвращением к себе, малодушной, Нина, ты Нина...

В номере я одна, но надолго ли - могут взять сразу, вышла покурить на балкон - Кама синеет в полсотне метров, солнце, коза розовая - гуляет. Чайки летают, и с пятого этажа мне хорошо видна изысканно-японская расцветка их крыльев. Хорошо козе, хорошо чайкам - никаких у них переворотов. Под балконом в обнимку шатаются двое пьяниц, полупустая бутылка еще в руках - у них голова не болит. Пора в столовую на обед, я дернула дверь, а она не поддается. Заперли меня, пока курила. И Господь наказал, что не бросаю, и гэбисты, наверное, сейчас газ пускать будут. Для этого меня и загнали сюда. Весь корпус на обеде, кричи не докричишься. Но я могу на балконе спастись! Выхожу, кричу - никто не слышит. Возвращаюсь в номер - нет запаха. Изобрели газ без запаха? Нервно потеребила ручку двери: она пошла вправо, дверь открылась. Просто я таких ручек не видела: их нужно не дергать, а крутить. И тут я поняла, что не КГБ меня сюда отправило, а сон просто был вызван тем, что испуган­ные отделы мозга ловили суету заговорщиков, ночную, даже не из Москвы, а из Перми же: здесь у них тоже свои люди, конечно. Но легче не стало. Может, домой нужно уехать? Позвонить В.? Скрыться? Организовать партизанский отряд?

За столом сидели пять человек: два мужчины при том. Они-то уже в курсе здесь?

- Здравствуйте! Какой страшный день нашего знакомства, да? - начала я наливать суп.

- А что? - спросил один.

- Переворот.

- В животе? Это у Валеры вот тоже, - кивнул на соседа, - он в Симфе привык овощи со своего сада, без нитратов...

- В Симфе - это где?

- В Симферополе я живу, - улыбнулся мне Валера. - Вы уже нашли спонсора? Как вас звать? Нина! Я живу в одноместном номере, так что...

Спонсор - это любовник. Когда-то в начале перестройки я спросила приятеля лингвиста: какие из новых слов останутся в языке. "Спонсор", - твердо ответил он. А я сомневалась. Но - осталось, во многих смыслах. О, великий могучий русский язык. ГКЧП - новое тоже слово, но похоже на "путч", звуки-то какие. Специально подобрали так? О, небо!

- Две Светы у нас за столом и вот - Полина Никихеровна! - Валера хохотнул и представил мне даму с улыбчивыми ямочками на плечах - она была в сарафане и на мужчин бросала капризные взгляды. - Здесь женщины делятся на дам и "дам, но не вам".

- Весь российский народ проголосовал за Ельцина, а они - чрезвычайное положение, - промямлила я сквозь суп.

- Ниночка, да у меня в номере - это за семьсот-то рублей - из матраца торчит даже не пружина, а сволочь какая-то! - певуче возразила мне Полина Никихеровна. - Порядок нужен...

- А вы бы радовались, Полина Никихеровна! Как спонсор заснет, вы ему под бок эту пружину - раз! Он и проснется выполнять свои мужские обязанности. Зовите ее ласково: "пружа!" - Валера подмигнул мне.

- Даже не сообщают, где наш законный Прези­дент. Судя по тому, как напирают на законность, дело незаконное, - я уклонилась от чоканья с Валерой стаканом компота (весь в поту, капля на носу висит, а туда ж - чокаться со мной).

- А вам, Нина, не надоел этот Горбачев? Честно? Даже не может выговорить "Азербайджан" - "Азер­бажан да Азербажан". Кстати, здесь азербайджанское вино по договорным ценам, Нина, давайте вечером у меня отметим наше знакомство. Вы кем работаете? Валера вот в Симфе издает бульварную газету: "БЫЛ ТАКОЙ СЛУЧАЙ". Его не коснется. А я алмазными делами занимаюсь - политики не трогаю... Живу в центре Перми.

- Прямо дождь из поклонников пролился, - ревниво заметила Полина Никихеровна и сжала губы в ниточку, весь вид ее говорил: "Я решу эту задачу". Так на лице следователя было написано: "Я найду преступника". Только мысли у дамы были другие: "Я найду себе пару!" Или "спонсора".

Я побежала к медсестре и взяла две ампулы анальгина, потом - к врачу, а врач сразу в крик: почему меня отпустили с таким сердцебиением, когда ванны нельзя, озекерит нельзя.

- А вы не понимаете, почему у меня такое сердцебиение сегодня? Потому что думаю о Горбачеве и Ельцине.

Так это в Москве, стукала меня молоточком по коленям врач, нас не коснется, нечего так беспоко­ить­ся. Что за народ такой вывелся на пермской земле, спросила я мысленно себя, траву косят на одном конце луга, а на другом травинки уже это чувствуют, беспокоятся, приборы показывают у биологов, а люди ничего не чувствуют...

- Только лучше будет, - врач показала мне какой-то список, - вот Янаев дал по двести рублей на школьную форму детям.

- Это Силаев дал, постановление РСФСР. Просто совпало время выдачи.

- Ну, уж не знаю, Янаев ли Силаев ли. Сестре звонила сейчас - в Перми водку свободно продают всюду. Уже что-то лучше стало, правда?

По телевизору балет, значит, надежды на улучшение нет. Ленинградская программа в Усть-Качке не работает. По радио вдруг сказали: пермские депута­ты решили собраться, чтобы выработать свое отноше­ние к ГКЧП. Хотелось поцеловать этот допотопный репродуктор. Значит, не сразу одобрили, а это уже знак. Не все пермские травинки бесчувственны. Побегу на почту звонить. Встречаю по пути приятельницу - идет под ручку со спонсором, в руках кошка. Она всюду с кошкой ездит, черной красавицей. Я крикнула: слышала - переворот?

- А пусть они там чудят, а мы будем с тобой растить детей, - и она сделала материнское выражение лица.

Пока сосед, владелец телефона, бегал за моим мужем, я молилась. Наконец родной голос, впервые я поняла, как люблю эти интонации:

- Нина! Какой уж тебе отдых теперь!

- Ты сон мой помнишь?

- Весь день о нем думаю. Сказал Соне: если ночью меня арестуют, то останешься за старшую. А она: ничего, папа, ты каждый день йогу делаешь, в лагере выживешь!

- Малыши как?

- Их пока беспокоит изменение программы телеви­дения: будет ли "Большой фестиваль". Я говорю: наверное, нет, потому что Хоху арестован, шнурок у него отобрали, чтобы в камере не повесился. Список по Ленинграду: кого арестовывать - Собчака, Беллу Куркову, затем - Хоху...

- Слушай, у меня всего пять минут, говори главное!

- Ну, что главное: топор я приготовил, буду с ним спать.

- Знаешь, по радио сказали, что пермские депутаты еще только будут решать, поддержать ли ГКЧП. Уже хорошо, правда? - заплакала я.

- Я думаю: поддержки не будет.

- Правда?

- Вот увидишь. Но если что: завтра приезжай домой!

Позвонила В. Телефон не отвечает. Вышла на улицу - темно. Потом я узнаю, что в этот день В. был в поезде, ехал из Москвы. И радио не включали, крутили песенки. В. вышел из вагона, жена с трясущимися губами: домой нельзя, тебя первого возьмут. Кто возьмет? Почему? Из-за твоих статей! Да что случи­лось? Да ты что - не знаешь, что ли? А что? Переворот же. Вот оно как. По старому процессу в 1970-ом году В. знал, что делать. Надо идти к зданию КГБ. Тогда, когда их брали, горели всю ночь все окна в здании. Ну, отправились туда - горели всего пять окон. Брать сегодня не будут, сказал В., можно идти домой.

В нашем корпусе в столовой танцы. "Желтые тюльпаны-ы", - драматически тянул женский голос из проигрывателя. Улыбчивые ямочки на плечах Полины Никихеровны гладит кто-то из спонсоров, слышу его слова:

- Кто гребет, тот и топчет, вы меня понимаете?

В другое время я бы записала эту реплику - для рассказа, а нынче ужинать-то не хочется, не только что писать. Не-Валера (Вася? Ваня?) наклонился за столом ко мне:

- Я понижаю голос...

Скажет про Горбачева? Слушал "Свободу"? Эх, почему я не привезла свой приемник, ведь даже думала о нем, но потом закрутилась.

- Мы с вами спустимся к лифту после ужина? Да, Нина?

Киваю. Он мне в лифте скажет! Правда, от него уже идет запах дорогого вина, но, возможно, с горя. Идем к лифту, вдруг подбежал Валера с яркой толпой поклонниц, все в юбках-брюках, это сразу напоминает мне о перевороте, почему они без нас уехали вверх - чтобы я что-то услышала в лифте один на один?

- За Горбачевым поехали, сейчас привезут его, - сказал мне не-Валера.

Снится мне это? Привычным усилием нащупываю в кармане брюк пачку сигарет.

- За Игорем Горбачевым, он на седьмом этаже.

Проснуться от этой действительности невозмож­но, можно только забыться. И я бегу к себе. Ночь - пачка сигарет. Спички кончаются. Рано утром выбегаю на улицу стрельнуть спичку и слышу родной голос диктора: "Вы слушаете радио "Свобода". Бросаюсь чуть ли не на плечо к этому Человеку: узнаю сразу про указы Ельцина, мужество москвичей, про Таманскую дивизию, которая за нас... Про выступление Собчака.

- Если он назвал их хунтой и путчем, то долго ГКЧП не продержится. Слова ведь много значат у нас, - отсыпая мне спички (полкоробка!), успокаивал Человек. - А москвичи какие, а?

Гимн москвичам и колбасе - я пою его в статьях с 29 марта, когда военная техника стояла на улицах столицы, а демонстрация состоялась. Москвичи накопили свободы в сердцах за те годы, которые мы провели в очередях за всем-всем-всем. Чуть получше нас они ели, чуть поменьше были забиты, вот и нашли время стать гражданами...

В номере слева от меня все время гремят мебелью - секс у них такой сложный, что ли? В номере справа пара второй день говорит о пуговицах. Купили здесь красивые пуговицы, удачно, но подойдут ли к новому костюму? Можно перепродать. И должны же они подойти к чему-нибудь другому!

За столом две Светы всегда молчат. Валера - кап! упала капля с носа - считает, что они проявляют бдительность. В чем ее измерять - в Бериях?

- В бериях - подозрительность, а бдительность - в феликсах, - слушаю я свой голос и удивляюсь: юмор проснулся, вернулся? Значит, все идет к хорошему там, в Москве, сейчас лягу и отосплюсь, вот что.

Просыпаюсь вечером: все в коридоре у телеви­зора. Пермская передача. Завтра утром хунта уже "физически не сможет существовать". Значит, еще одна ночь. Сигареты кончаются. На кефире попросила у Валеры две штуки. Дал семь и спросил про переворот. Все, говорю, можно сказать, уже позади.

- Да? Произошел? Я имею в виду переворот в постели - то-то смотрю, у вас, Нина, ширинка на брюках расстегнута.

- Желтые тюльпаны-ы, - заревел голос певицы, многократно усиленный. Застегиваю ширинку и говорю своим сосудам: держитесь еще ночь, надеюсь, эти преступники не выпустят ракеты с ядерным оружием, а если выпустят? За стеной - о пуговицах. За другой стеной: "К мужу нужно относиться, как к собаке - кормить его, ласкать и отпускать погулять". Уже тянется рука к бумаге - верный признак, что все будет хорошо. Засыпаю. Утром включаю репродуктор: все та же бредятина о ГКЧП. Почему я не спросила у Человека с радио "Свобода", где он живет?

За завтраком одна из Свет поддержала ГКЧП: раньше, до перестройки, девушки пели за конвейером на их швейной фабрике, а теперь только курить бегают, никакого порядка не стало. У Валеры подмышкой журнал с повестями Есина и Бондарева, в библиотеку, что ли, ходит? Если б герои этих вещей ожили, они разорвали бы журнал надвое. Один и тот же герой, только он у Есина как отрицательный, а у Бондарева - положительный.

- Стиль у Бондарева какой: "он поцеловал ее в изгиб шелковистой, мягкой брови", - зачитывает Свете Валера (кап-кап с носа).

- Лучше б он написал: "в изгиб шелковистой, мягкой, не брови, а..." Было б оригинально, - и не-Валера вкусно заел сыром свою мысль.

Вдруг по местному радио начинают передавать вчерашнюю сессию, и Только один - Филонов - говорит что-то в защиту ГКЧП. Только мысленно наобнималась с демократами-депутатами, передали: начнется трансля­ция сессии Верховного Совета РСФСР. Значит, в Москве к этому часу ВСЕ изменилось! О, Господь за Ельцина. Бегу в коридор: по телевизору уже показыва­ют минуту молчания в память о погибших. Хунта выехала в направлении аэропорта. Бегу на ужин, чтобы заглотнуть что-нибудь быстро и снова смотреть дальше. Народ за столом словно провели через машину по переселению душ: все говорят о подлости хунты, жалеют погибших. И Ельциным восхищаются: придумал два запасных правительства, умница! Оказывается, это не ярые сторонники путчистов, а обыкновенные рабы, куда ветер, туда и они. Потому что пермяки в основном, в очередях провели жизнь, некогда им было дорасти до гражданского сознания. Они еще дорастут. И кудрявый хохол из Симфы, Валера - тоже, несмотря на его вечные перевороты в постели...

И вижу: он на танцах гладит улыбчивые ямочки на плечах Полины Никифоровны: "Мы с вами совершим сегодня наш переворот?" - "А вы за россиян?" - спраши­ва­ет она серьезно. Привычным усилием (нащупав сигареты) заставляю себя проснуться. Надо поехать домой, вот что. Хотя бы на день. Бог с ними, с процедурами...

- Мама, мама, а Хоху не арестовали! - кричит Агния.

- Просто его Собчак вовремя предупредил, - объяс­няет ей Соня. - Позвонил и говорит: спрячься на время.

- Папа говорил: другие куклы будут: Павлик Морозов и Мальчиш-Кибальчиш, но Хоха-то жив!

- У вас весело, я вижу, а я - как узнала, что Ростропович приехал в Белый Дом, целый час не курила!

Муж схватился за голову:

- Имей в виду, он не может приезжать каждый вечер, придется мне гримироваться под Ростроповича, зачем мы выбросили виолончель сына - с ней бы я больше похож был...

Привычный бред мужа прервал звонок в дверь - Леня в фуфайке, в партизанском отряде он был, что ли? Я поздравляю его с победой.

- С какой победой?

- Ну, наверное, с той самой, с какой ты нас пришел поздравить.

- Я... насчет памятника пришел. Помочь Нине Самойловне. Мы же договорились?

- Из-за путча с памятником все переносится, - говорит муж.

- Из-за какого путча?

- Ну, из-за хунты.

- Вы что, ребята? Какая хунта? Давно пьете-то?

- Леня, где ты был?

- На рыбалке.

- Когда уехал?

- Шестнадцатого, а что?

- Приемник брал? Нет? Понятно. Когда вернулся? Сейчас, чтобы памятник... ты иди сюда - в телевизор посмотри.

- Куда тут у вас сесть, чтобы не упасть? - проходит в комнату Леня.

Мебель у нас, конечно, но сейчас главное - в телевизоре...

Ночью Даша кричит во сне: "Тебе сказано, Агния, что это преступники, им можно врать. Ты не знаешь, где мама, понятно?" И снова: "Это преступники!". Муж пояснил: долго им внушал - если маму придут арестовывать, можно соврать. Вообще-то врать нельзя, но этим людям можно: они преступники. Говорите, что не знаете, где мама. Я решаю остаться еще на сутки: детей нужно переключить на нормальную жизнь, в церковь сводить. Даше через неделю девять исполнится - подарок ей купить...

По телевизору то и дело выступает Горбачев, любимец Богов. Все, что он сделал плохого, ему аукну­лось в Форосе, еще при жизни - разве это наказание! Другие сколько жизней должны прожить, чтоб изжить грехи свои, а Михаилу Сергеевичу и все хорошие поступки аукнулись во время путча. Разрешил он не глушить радиоголоса, вот и слушал в Форосе "Би-би-си", черпал информацию. Начал демократизировать страну - народ в борьбе за свободу и его одобрил.

- А теперь можно и поговорить о недостатках Михаила Сергеевича, - говорю я в понедельник за столом санатория. - Поверьте, я имею, что сказать об этом сейчас. А не в первый день путча. Сидение его на двух стульях, то, что у евреев называется "танцевать на двух свадьбах"...

Не-Валера вдруг перебивает меня целой новеллой из своей жизни: он на выходные ездил в город и узнал, что из КГБ на кафедру пришла бумага, чтобы его ИЗОЛИРОВАТЬ с 19-го числа.

- Почему? - чуть не подавилась я. - Вы же далеки от политики.

- Я вожу летом иностранцев на плотах. На север области.

Значит, децимация, каждого десятого хватали б под каким-нибудь предлогом, чтоб вызвать страх в людях?

- А Ивашко-то что выкинул! - патетически восклик­нула Полина Никифоровна.

- Поехал в Форос! - кивнула я. - Когда уже было все ясно...

- Да нет!

- А что еще?

- Ивашко - это наш Валера.

- Валера? Он Ивашко?

- Да, и что он выкинул! Вот это номер!

- Боже мой, да что такое?

- Стал гражданином независимого государства - Украины. Отделился.

- А-а... И где он сейчас?

- Уехал. Путевка кончилась.

Путевка! У меня на путевке что написано: выдана райкомом профсоюзов. Ленинского района. Номер возьму на корешке. И проведу частное расследование. Я выясню, кто мне выдал эту путевку, и почему с 19-ого августа. Ну выясню, что КГБ, а дальше что? Дальше - прощу. Но я должна знать, кого надо простить.

И вот я приезжаю в Ленинский райком. Будет ли наш район переименован? Угол Звезды и Кирова. Будут ли они обе переименованы? Моя путевка выдана не здесь. Оказывается, в этом районе еще есть несколько райкомов. Райком промышленных предприятий - на улице Советской. Будет ли она переименована в Анти­совет­скую? Или - в Капиталистическую? Но, говорят мне, вряд ли там могли выдать путевку кооператору. Кооператорам не выдают. Но вы узнайте, сходите...

А имею ли я право проводить это частное расследование? Сама грешница, хотела бросить курить, не смогла. Нет, нужно быть христианкой - простить и все. Я вот порву корешок, а где он? Нет за стеклом. Дети, гость был без меня? Ага, приходил. И корешок пропал. Но я ж сама решила порвать его. Мало ль я теряю бумаг... Но он приходил... Господи, дай мне силы простить тех, кого нужно, дай мне мудрость, чтоб отличить тех, кого прощать нельзя!..