Нина Горланова

Пейзаж вокруг зоны

 Любовь - понятие очень большое. В зоне это понимают. Василий любит свою Башкирию, а Виталик любит свою дочь, которая недавно ему прислала письмо: мол, так и так, папа, я обрезала косу, и стало легче мыть волосы, ведь мама тоже получила срок... Многие пишут письма нашей Пантере - охраннице, а шерстяные могут саму буфетчицу Нонку уговорить... за большие деньги, конечно. Санька Орел - у него орел на груди выколот - часами рассказывает, как один раз он познакомился с мочалкой - бриллиант у той в коронке, в золотой, и будто она специально кормила его сырым мясом, ну а потом, когда женщину имеешь, такой эффект, что волосы становятся дыбом на голове.

- Она под кожу вживлять бриллианты не пробовала, случайно? В кости коронки с бриликами, потом, когда в могиле черви все съедят, скелет будет красиво сиять бриллиантами, - говорю я ему.

А он мне:

- Ну и где ты публиковался, фантаст! Сколько тебе заплатили?

- Это не главное для писателя, - говорю.

- Фан-таст! Если б ты был песательном (он так произносит) и печатался, то партию компутеров (он так говорит) не стал бы сбывать... обманом!..

- Бес попутал...

Никто не верит, что я в самом деле печатался, только под псевдонимом. Ну что с ними ругаться. Пошли, говорю, кино посмотрим. С Бельмондо.

- Какая еще там Бельманда! Вчера Годунова показа­ли, а там Бондарчук умирает на ковре корейского фабричного производства.

- Откуда ты знаешь?

- У Анжеллы дома на стенке точно такой же... И Дюма этих у нее... И всего. Эх!

Вся их кладбищенская мафия эту Анжеллу бес­пре­кословно слушалась. Однажды Орел съездил с ответ­ствен­ным поручением в Москву. Анжелла должна была встретить, а поезд опаздывал. Спросил у провод­ницы "Намного опаздываем?". Она в ответ лишь плечом передернула: отстань, мол. Он снова спрашивает. Она: "Откуда я знаю!". Он ее кулаком в зубы, а она упала. Ну, он пообещал, что в Перми ей заплатят, а потом оказалось, что всю их мафию за это время замели. Никто не заплатил. И он сел, Санька Орел. Виталик стал сначала его близким другом, а после начал добиваться еще большей близости...

- Не имею я особого желания целовать его взасос, - говорил мне Санька. - Нужен мне он, как от бельманды дверца!

Я бы мог объяснить, что вообще-то "Бельмондо" переводится как "прекрасный мир", с французского. Но Санька скажет: там тоже прекрасный мир... Эх, ничего умного не могу им сказать. Забавное - пожалуйста, а вот один свой рассказ пытался вспомнить... велосипед сделали ночью: кусочки ваты между пальцев ног и подожгли. Если б не деньги, быть бы мне здесь шестеркой, а как мне деньги передают, я вам не скажу.

Любовь - понятие очень большое... Я люблю, например, уральскую природу: корни у деревьев похожи на руки, вон зеленый лопух машет приветливо своей ладонью, весной пузырятся бесчисленные одуванчики, сразу за запретной зоной, где возле столба елочка, как ракета, стоит, готовая к чему-то торжественному... Или вдруг на небе молния мелькнет, как детские почер­кушки, вот и другая - похожа на вены, по которым течет яркая кровь огня.

- Тамарка пришла! Здравствуй, Тамара! - стали кричать отовсюду.

- Ребята, деньги у вас есть? - кричит она нам.

- Есть, есть!

Побежали, собрали, скомкали, привязали к камню - бросили. Она пересчитала: мало! Еще надо. Ну, фыра! Мало ей.

- Ну, ты же знаешь, ей нужно потом...

- Что потом?

- Очкарик, а дурак! Ищите, ищите!

Я сам же и добавил - все отдал. Пока охранники хлебалом торговали, Тамарку пытались гнать криком, я шнурканул куда нужда, еще Санька куда-то сметеорил...

- Приготовились, ребята!

Она сначала сняла косынку. Золотая осень волос. Небо кажется все выше и выше, если на него долго смотришь... И кажется. что оно вообще вот-вот исчез­нет, но все не исчезает. Паутинки видны (в бинокль). И Тамара в балете этих паутинок летающих и беско­неч­но­го невидимого уральского воздуха... начи­на­ет медленно раздеваться. А паутинки в воздухе за нее зацепляются и машут в воздухе сами собой...

Шерстяных здесь нет - они в бухе все - синь пьяная. Воруют отвердитель и пьют. Хозяин, говорят, возил этот отвердитель на анализ: нет там спирта. Токсикомания в чистом виде... но они же Хозяину отстегивают, иначе бы им так привольно не жилось. Эх, наверху шерстяные, внизу - шестерки... И середина, золотая...

Бинокль у меня отобрал Санька, но зато сверх­зре­ние появилось: я вижу все - ее лицо, медовые веснушки на носу.

- Родынка! - по-грузински закричал Василий. И зарычал.

- На правом плече!

- На лэвам, дурак! На лэвам?

- От нас... или на ее левом?

- Молчи!

У всех это сверхзрение прорезалось. Есть две родинки: на левом плече покрупнее, а на правом ее плече - маленькая. Губы в коричневой помаде, они целуют нас и шепчут. Я читаю по губам: “ Выпила я немного, ребята... По правде сказать, я от природы была пухленькая, волосы вились... Исхудала..." Она осталась в одной юбке. Она хотела ее поднять, но та не поддавалась - узка. Тамара сбросила ее вниз, под ноги...

А народ наш все сбегается и рассаживается, как на каком-то профсоюзном собрании - очень шумном собра­нии, где решаются очень важные коренные вопросы.

Тезисы:

- Ох-ох-ох!

- У-у! А-а!

- Во дает!

- Да-да-да!

- Все!

А прения будут потом, когда оденется и уйдет главный докладчик.

- Нет, не все. Эти самые... колготки... не сняла. Доплату попросит ?

Но она, шкура честная, сняла без доплаты и колготки. И послала нам воздушный поцелуй!

И голою русалкой алкоголя... ища губами губ... Эта голая русалка алкоголя в моих мыслях пронеслась цитатой, а вслух я ничего не говорил.

Тамара сняла плавки и стала принимать разные позы, а у меня в этот миг сломались очки. Пот их переел еще раньше, и вот - лопнули! Проклятые! Я их стал протирать - отпотели. А они сломались. И я попросил мне сообщать, что делает Тамарка, там, на поле, в запретной зоне, у колючей проволоки, рядом с маленькой елочкой, которую срубят во время следу­ющей чистки зоны...

- На спине у нее пятна от банок... простуду лечит. Кто ей их ставит-то?

- Тамара, не спеши! - кричит Санька.

- Да не спеши ты! - кричат другие тоже. А у меня очков нет. А деньги-то я почти все вложил... да, придется возместить упущенное на чефире - цены под­ниму... Господи, как бы после этого на меня что-нибудь не упало на лесоповале. И вдруг слышу: котенок замяукал. Откуда? А Василий говорит: "это я так смеюсь". Его армия доконала: заставляли унитаз зубной щеткой мыть - деды. Он потом сам заставлял молодых окурки хоронить, воспитывал, одного изувечил, попал сюда, а смеется, как котенок мяукает... оказывается.

- Кашляет. Бедная Тамарочка?

А я так ничего и не получил. Никакого удовлетво­рения. А денежки мои ушли... "Попка" с вышки уже кричит в телефонную трубку:

- Да-да, она, Тамарка эта самая.

С перекошенной мордой бежит мимо колючей проволоки начальник караула. Вятские - ребята хваткие - семеро одного не боятся. Крепкая красная рожа, которою не износишь и за сто лет. При этом - белесые усики аж шевелятся от мата:

- Некрасиво это, бога, Христа, спасителя, грёбана мать...

Все его поучения мы давно съели и выкакали. Некрасиво! Да-да, человек должен быть красивым и душой и телом, и лицом и членом... А сам он - бежит и прикидывает, сколько надо с Тамарки взять. Она уже оделась и покорно ждет его. Вместе они пересчитывают деньги. Конечно, он все не возьмет, иначе она не будет приходить сюда. Все. Взял. Идет обратно.

- Эх, завеется сейчас на всю ночь в карты играть, - говорят про начкара наши.

А Тамара уже уходит. Она медленно уходит, и за нею следом уходит вся уральская природа. Выстроились друг другу в затылок деревья, заложив руки за спины, и небо шло сбоку, цепко поглядывая голубизной, как усердный конвойный с грозным облаком наизготовку...