Книга Горлановой – на мой взгляд, радостное явление в современной русской прозе. Она давала бы надежду на прояснение русской литературы, если бы не то, что стиль этот создан в прошлом и на создание его ушли годы – давние годы застоя.

Надежда прежде всего в том, что книга – просто-напросто веселая, смешная. Это уже так много, что нам может быть не видно, как это много.

Смех исцеляет. Человек в состоянии глубокой депрессии смеяться не может. Он смотрит на мир угрюмо, исподлобья. Он ищет оправдания для того, чтобы и дальше быть несчастным. Один мой знакомый утверждает, что «Двенадцать стульев» надо сжечь, что хохот идет из нашего глубинного уныния и что единственно веселая книга – «Критика чистого разума» Канта. Его оправдывает только то, что он – поэт, а поэтам, кажется, где-то кем-то дана привилегия нести чушь. (Не верьте тому, что они непрактичны. Какая бездна практичности уже в том, что каждый из них об этой привилегии знает!)

К сожалению, в том разговоре я не предложил ему прикинуть, скольких людей «Двенадцать стульев» спасли от самоубийства. Эх, я из тех, к кому хороший ответ приходит на лестнице!

Хохот, хохот – самый банальный, низменный хохот, даже какой-нибудь там утробный. Да, механизм защиты психики! Ну и куда ты уйдешь со своим духом, если душа у тебя больна? Благо тем, кто абсолютно душевно здоров, пусть их ведут позировать студентам мединститута, а у меня нервы не скажу чтобы в полном порядке.

Дары, данные Господом, нельзя так отвергать. К ним лучше присмотреться, и тогда у них бывают видны новые и странные стороны. Смех – это самое дешевое лекарство от страха. Часто ли мы можем уплатить за более дорогие лекарства? Смех – это лекарство от злобы, которая порождена страхом и страшнее, чем страх. Увы, злобным людям часто не по карману даже это лекарство. Они в силах только язвить, не смеяться, и уж куда там хохотать.

Смех – это одна из бесчисленного множества дверей любви.

Если сравнивать – мне стиль Горлановой нравится больше, чем стиль Довлатова. Он кажется мне светлей. У Довлатова все равно мир одиночки, циничный, отстраненный и чуточку обиженный. Намного меньше радости. Здесь же – семья. Мир семьи для того и создан, чтобы беречь нас от мира нас самих-одиночки: нехорошо человеку быть одному.

Радость здесь можно разложить на: радость волшебного одомашнивания мира – женская стихия – и радость игры – мужская стихия, идущая от Букура. В основе лежит любовь к жизни – нормальный фон человека без серьезных психических расстройств, на котором мы все движемся, как на фоне неба.

Я именно потому определил «любовь к жизни», что понял – это одно из тех выражений, которые без корректного определения – благоглупость, если не издевка. Потому поговорим более конкретно о конкретных путях любви.

Эстетизация реальности

Очень хорошо, что я начал читать книгу с середины. Я был радостен и размягчен, открыв начало, но все равно скоро начал морщиться. Я был даже слегка растерян. Имеется в виду «Любовь в резиновых перчатках» - раньше я не читал ее.

Взаимоотношения этой милой компании меня, признаться, не волнуют. У меня есть подозрения, что они кушали друг друга намного смачнее, чем это описано в книге. Но если так – розовые очки – заслуга Горлановой, а если нет – это мне все равно неинтересно.

Может быть, «Любовь в резиновых перчатках» - это эксперимент: абсолютная документальность, попробуем-ка – и если так, я снимаю шляпу. Эксперимент – это святое.

Но все равно, мне кажется, мир и время этой компании (я имею в виду мир и время, которые они создали вокруг себя) – достойны большего старания. Не передан дух этой тусовки. Я бы определил его как тотальную эстетизацию жизни.

Может быть, это притянуто за уши – но не исключено, что сладостный новый стиль Горлановой вырос именно из этой склонности к эстетизации жизни. То же на другом витке духовного развития и с могуществом, присущим только одиночке, которому приходится знать, куда он идет.

Эстетизация жизни – звучит легкомысленно, но это одна из дорог любви, и если идти по ней, то можно вырастить семя любви. Я держусь того мнения, что красота – это производное любви, сближения субъекта и объекта, субъектно-объектной связи. Эстетизировать жизнь – значит делать мир вокруг себя таким, чтобы его легко было любить, чтобы к этому возникла привычка, ибо любовь – это комфортно, это и есть норма.

Начинают идти по этой дороге многие, но потом устыжаются своей несолидности и возвращаются к точке ноль, точке суждений. Меняют шанс любви на трезвость взгляда. Можно начать с радости и идти к истине; наверное, можно и наоборот; но радость мне кажется гарантией того, что «я» в пути к истине не замерцает и не исчезнет.

Интеллигенты

Чтение книги Горлановой дало мне весьма интересное чувство, которое я почти позабыл: удовольствие от того, что я принадлежу к касте интеллигенции.

Понятно, что цели такой не ставилось, но вещи Горлановой – объективно гимн интеллигенции. Потому что они показывают радость ее бытия; массу радостей, которых лишены не интеллигенты. Вот, этим людям сорок лет, и они бедны – они рисуют картины! Беседа для них – это пир наподобие платоновского, хлеб и чай – не еда, а трапеза, как во времена Мандельштама, и чем более наг мир, тем сильнее проступает его священность. Это веселое и слегка циничное мужество, прекрасно знакомое с изнанкой жизни – я не променяю его на машину, шашлыки по воскресеньям и пьянки в конторе по пятницам.

Это очень мужская жизнь.

Уроки сопротивления среде

Больше чем 7 десятилетий союза Писателей – уникальной и чудовищной, поистине дьявольской фирмы, специально созданной для убийства литературы – сделали свое дело. Литераторы прибиты, у них плохо с мужеством.

Поэтому книги, подобные этой – вообще все, где есть хотя бы тень живого голоса – нужно штудировать. Из них надо пытаться взять сам настрой сопротивления среде.

Нам мало что скажет запредельный опыт Мандельштама, Платонова и других. В лучшем случае он укажет нам на принципиальную возможность стояния на двух ногах, когда принято на четырех. в худшем случае он обманет нас, научив нас гордыне.

Но этот опыт нам ближе. Здесь можно разглядеть основания для сопротивления.

Я должен уточнить: я имею в виду не сопротивление эпохе – это депрессивная ерунда. Любая городская улица, со всеми своими людьми, как всегда полна таинственности и великолепия. Надо восторженно ловить шум времени. Я имею в виду сопротивление вялости и сну – сопротивление окружающей тебя среде «своих», в том числе интеллигентов. Я имею в виду сопротивление холоду зла. Я имею в виду сопротивление навязываемому тебе как основу собственного шага.

Как Горлановы сопротивляются?

На протяжении 20 лет Горлановы – со своими 4 детьми, вопиющей бедностью и жестким отказом работать – для нормального человека были чем-то типа придурков. Даже тексты их особо не хвалили (взрослый конформист, как правило, слишком холоден, чтобы реагировать эмоционально даже на общепризнанные тексты – он скорее имитирует реакцию).

А сопротивление советскому строю! Диссидентские рассказы Горлановой вызывают у меня безусловное сочувствие и поддержку. На этом выросла стойкость их семьи; но этим она не исчерпывается. Советский строй исчез, а сопротивление продолжается. Помню, как один критик в «Независимой газете», оценивая претендентов на «Букера», высказал свое пфэ «Роману воспитания». На том основании, что «кукиши в кармане» советскому строю устарели и вообще что-то второсортное по своей природе. Фамилии его не помню. Скажем, Фамусов. Только для Фамусова было бы естественно даже не вспомнить о таком слове как гражданственность. Мне стало стыдно за него.

Итак, они не сошли с пути, и каждый текст был актом сопротивления. И вот результат: они живы, и это в их годы! Какое удивление видеть двоих, целых двоих живых людей с полной мерой внутреннего огня, которые действительно в силах что-то делать.

Делать что-то живое.

В этом не помогло кастовое сознание. Само по себе кастовое сознание ничего, кроме гордыни, не означает. Оно начинает что-то значить только когда становится предлогом для живых действий с нашей стороны.

Эти предлоги необходимо собирать. И не так уж много – даже если собрать их все, получится совсем небольшая куча.

Нужно понимать, что в России сейчас – культурошок. Практически вся энергия тратится не на конструктивные действия, а на преодоление фрустрации от ошеломляющей смены культурной модели. Конечно, все устоится, и будущая Россия возьмет все лучшее от обеих культур – но сейчас…

(Нехорошо, но можно заметить, что это – просто кайф для человека с парой литров живой крови в жилах. Конкуренция минимальная из возможных. Это тебе не 20-е годы!)

Культурошок заключается не в дефиците энергии (здесь мы можем наглядно уяснить себе, что теория Гумилева – заблуждение, характерное для материалиста. Хотя мода, кажется, прошла, я напрасно машу руками).

Культурошок дает дефицит оправданий для высвобождения энергии по определенным путям. Оправдания идеальных мотиваций для действий в духовной сфере – это башни, венчающие культуру. Большинство, определяющее культуру, не имеет сейчас достаточно сил, даже чтобы разобраться с базисными установками личности.

Итак, в условиях всеобщей вялости и конформизма можно просто-напросто всю жизнь провести, ничего не сделав. Любой предлог для действий надо целовать и лелеять, и если кто-то на примере учит сопротивлению среде, то к такому учителю надо просто идти и наниматься в прислуги.

В.И.Букур

На самом деле В.И.Букур – конечно, соавтор всех произведений Н.В.Горлановой, и дело не в записанных за ним остротах. Дело в мировосприятии. Букур одаряет Горланову своим мировосприятием, причем кажется, что очертания этого дара можно даже обрисовать, сравнивая с остальными рассказы, где Букура рядом нет.

Во-первых, они более однотемны. Атмосфера та же – чудесная, приятная, сладкая среда – но она одинока без твердых вещей. С чисто литературной точки зрения Букур делает прозу Горлановой более вещественной, нагружает ее понятиями (повторяю, я имею в виду не цитаты из его речи). Букур с понятиями играет, а Горланова их оживотворяет, но без Букура их не было бы в таком прекрасном количестве. Можно углубляться в тему этого сотрудничества: она для меня весьма интересна, как все, что относится к Царствию Небесному. Сотворчество, может быть, наполняет рай – но на земле оно встречается чудовищно редко. Как же прикажете примерять себя к этому деятельному бытию освобожденных душ – и направлять себя на него?

«Учитель иврита», как мне кажется (со свечой я не стоял) действительно написан в основном Букуром. Особого интереса у меня эта повесть не вызвала. Не исключено, что без Горлановой Букур был бы очередным Каем, играющим со льдинками. Все есть – и Отец, и дети, и игра – но нет движения возношения. Царствует сила тяжести. Повторяю – это гипотеза. Может быть, я польстился здесь на дешевые архетипы – вернее, стереотипы – из сферы физиологии пола (когда их осознаешь, начинают ныть зубы от скуки). Может быть, во мне говорит восхищение перед зачарованностью мира одаренной женщины – скользящим, неуловимым, непреходящим интересом и огненностью сказки, когда весомость есть сам стиль движения в мире.

Во-вторых, когда в вещах Горлановой появляется Букур – появляется во весь рост любовь, по силе совершенно фантастическая для дольнего мира. Само собой разумеется, что текст в одном из аспектов – аппарат для проекции одного сознания в другое. И если бы в этой литературе ничего не было, кроме такого отблеска любви - этого хватило бы с лихвой. Любовь наполняет воздух огнем.

Охваченные взглядом вещи уже претворены априори.

Открытость

На мой взгляд, основная болезнь современной литературы – это глухая отрезанность ее от личности – и, соответственно, от тех океанов энергии, которыми располагает живая душа. В крайнем виде это доходит до отечественного варианта постмодернизма – это уже, по-моему, какая-то непонятная имитация литературы в карьерных целях. (Господи, какая тут карьера? Но я уверен, что это так и есть. Трех вещей не постичь мне, и четыре чего-то там непонятны: пути змеи на скале, пути орла в небе и тщеславие интеллигента…)

Это болезнь прозы; лирика по определению связана с личностью. В результате – поэзия есть. Но живой прозы нет настолько, что это как-то странно и жутко.

Литература Горлановой – строится на открытости. Это до того необычно, что может шокировать. Все ведь ходят такие защищенные! Прямо плюнуть некуда. Проще додуматься до такого извращения, как искусное изображение открытости, чем поверить, что тут открыто.

Перебирая темные абстракции внутри сознания, литература начала забывать, как могуч простой человеческий взгляд. Это неверие в человека, то есть конкретно – в реальность и божественное достоинство своего «я». Человека, образа Божия, вполне достаточно, чтобы увидеть мир достойным Бога.

Вещи Горлановой – простой урок, который никто не поймет, потому что все сплошные учителя. Открытость для литературы – это спасение. Эмоциональность - это спасение. Искренность – это жизнь.

Пространство связи

Существует исконно женская магия: магия связи. Вообще связь – это понятие слишком базисное и глубинное, чтобы давать женщинам на него особые права; скажем так: женщины любят магию связи и имеют к ней особенные способности.

Проявление магии связи – это уже салон Горлановой. (Сразу скажу, что я этот салон обычно не посещаю. Я не считаю, что мне были бы полезны эти светские увеселения).

Нужно большое искусство, чтобы сделать дом таким, чтобы стольким было в нем интересно. Нужно искусство и уверенность в том, что связи оправданы: эта уверенность – уже не врожденный талант, а заслуга, за которую дается сила магии связи.

Высший пилотаж магии связи – когда связь становится не двумерной, а трехмерной. Это не ниточка от точки А к точке В, а пространство, в котором связаны все объекты, находящиеся в нем. Они связаны интенциями – направлениями внимания, оживотворены в своем сопребывании.

Собственно, я хочу сказать, что главная особенность прозы Горлановой – та же самая, только там не пространство дома, а пространство взгляда. Это именно та простая сила взгляда, о которой я уже писал. Это главное качество обычно упускают из виду, когда говорят о прозе Горлановой.

Этот взгляд похож на акт приручения, у них похожие составляющие: открытость, искренность, ласковость, связь.

Сама Н.В.Горланова может не понимать, что мир, охваченный ее взглядом – прирученный мир. Она может, скажем, оценивать это его качество как таинственность (а таинственность эта может быть изначальной благодатью, отдаляемой освобожденному сознанию воспринимаемыми им вещами).

И читатели могут не понимать, что интерес, когда читаешь ее вещи – от того, что они воспринимают сейчас прирученный, неопасный, совсем другой мир. Отблеск этой жизни ложится на них и влечение их к празднику (для чистого взгляда бытие безусловно есть праздник) – становится ярче. Чем ярче праздник, тем более он для него интересен…

Они могут не понимать, что получают сейчас в дар то, что другой человек заслужил.

Счастливые Горланова и Букур заслужили и то, чтобы так благотворить.