Нина Горланова

Cветлая проза

(непридуманное)

Приехала из отпуска, муж сразу: «К тебе! Приходили! Из женской консультации! Срочно! Вызывают!» Я вот так сразу сошла с ума. Или, говорю, кто-то лечит сифилис под моим именем? Или соседи по кухне СПИДом больны... А еще-то что может быть? В Перми попасть к гинекологу практически невозможно. Очереди. Сама я три года назад пыталась, как положено культурному человеку, пройти осмотр, четыре часа просидела — не смогла попасть. Очередь и наполовину не прошла. А прием у врача закончился... И вот... Вызывают!

Я пошла аж с мужем. Вдруг там такое узнаю, что с сердцем что-то... И вот пришли, я без очереди врываюсь: «Вызывали?!»

— Да-да, Нина Викторовна! ООН... ЮНЕСКО... вы же знаете! Ну, они объявили год семьи-то! В общем, мы обязаны всех многодетных это... льготно осмотреть. Без очереди. А то нас проверят...

В общем, в страхе перед ООН, меня гинекологи решили проверить, а я-то... грехов-то!.. На кого и чего только не наговорила!.. Теперь срочно в церковь надо. Грехи замаливать...

А с другой стороны — через ООН уже можно нынче в кабинет гинеколога попасть. Неплохо ведь... Мы с мужем счастливые шли домой, прямо ощущая присутствие в Перми милой сердцу Организации Объединенных наций, так вот она какая... милая... родная!..

А еще говорят: с чего это Горланова начала писать светлую прозу. Забыла про чернуху. Но какую еще можно прозу писать, когда ООН меня обласкала! С тех пор вокруг вижу столько всего хорошего! Котенок бездомный вот бросился под ноги — дрожит от холода. Беру его себе. У меня ведь крыша над головой, а если уши ватой заткнуть, чтоб пьяные крики соседей по кухне не проникали, то пишется только светлая проза. Хоть что вы делайте!..

Негодяй в свете светлой прозы

Негодяй тоже бывает нужен (в романе), и я заявила домашним: «Вот нужен! А я давно не общалась со знакомыми негодяями — с тех пор, как последнего с лестницы спустили мы...» И в тот же день в книжном встречаю знакомого негодяя. Он и знаком мне был как негодяй. В качестве негодяя то есть. Женщин таких называют на вторую букву любого алфавита, ну а мужчин — как же, но окончание мужского рода: -ун. Видя, что судьба идет мне навстречу, дает возможность освежить образ негодяя, я горячо стала зазывать его в гости, обещая подарить ряд книг.

Дома я подала ему крепчайший кофе, он расковался и стал рассказывать про свои проделки. Затаив дыхание, я слушала (и это в роман, и то!) Но негодяй, он на то и негодяй, чтоб негодяйствовать. И начал он тут же это делать. Помимо подаренных книг забрал почитать еще десяток самых ценных, которые уже никогда не вернулись мне. Муж все спрашивал меня: «Ну, освежила образ?»

Вы просите, а при чем тут светлая проза?

Очень даже при чем! Ведь попадись мне в тот день другой негодяй, на другую букву алфавита, я бы так легко не отделалась! Он бы стал меня шантажировать, брать мои рассказы якобы почитать, а потом публиковать под своей фамилией. Но его-то я и не встретила. Слава Богу!

3.08.93

Антифеминисткая новелла

Все-таки мужики очень умны, бестии! Вот идет он по двору и не сразу ведь начинает жену лупить, а сначала затащит ее в подъезд! Или взять моего мужа. Дело в том, что Юра Власенко сочинил про меня серию рассказиков под общим заглавием «Нина Викторовна» и читает их всем. Например, такой:

«Нина Викторовна сидит на диване и записывает за всеми, кто приходит и что-нибудь говорит. Когда же случается, что никого нет, Нина Викторовна садится за машинку и перепечатывает то, что записала. По понедельникам Нина Викторовна рассылает все напечатанное по российским газетам и журналам. С этого и живет».

Получается, что живет Нина Викторовна нормально, зарабатывает на суп и хлеб детям. А на самом деле почти ничего она не зарабатывает. Почему же так смешно это читать? Думала я, думала и обратилась к мужу: почему смешно?

— Потому что сам туповатый рассказчик смешон, телогреечник такой, важничает «Нина Викторовна, Нина Викторовна», а сам видит лишь механический процесс записывания! В народе есть такие, которым всюду грезятся миллионы.

Хорошо быть мужчиной. Одобряю.

Клофелиновая осень

...место понравилось мне еще меньше! По стене сползала огромная зеленая сопля, а дети вокруг стояли и восхищенно следили за нею. Конечно, здесь собрались особые дети — реабилитационный центр! Кто после травмы, кто — после менингита, как моя дочь... но сопля! И тут дочь мне говорит: мама, это и есть мяч-лизун, о котором я тебе говорила! Он от удара расплющивается, как часы у Сальвадора Дали, а потом — снова собирается в шар.

Ну конечно, это мячик, вот он уже шариком покатился. Просто у меня давление в эту осень подскочило — почки сдали, а денег на антибиотики нет. Клофелиновые ночи, клофелиновые дни. Запасы клофелина есть у соседа по кухне, и я вымениваю каждый день несколько таблеток (на рубашки сына, который вырос из них, а дядя Коля, наоборот, усох к старости). Говорят, воры в поезде разводят клофелин в водке и подпаивают пассажиров, чтобы те мгновенно заснули. А я в таком состоянии живу уже второй месяц. Я — не я, а еще это сонное, слабое не-я что-то пишет, стирает, ведет хозяйство. Уже выбросила в мусорное ведро рассказы, благо, вовремя спохватилась, вытащила. Самое обидное, что язык, как мяч-лизун, расползается во рту, никак не собрать его в мышцу, чтобы сказать целую фразу. Впервые я Брежнева пожалела, каково ему было так вот собирать в мышцу свой расползшийся по рту язык! Дети мне ищут всюду длинные слова: для тренировки. Наконец Даша нашла самое большое слово: «мама, вот из тридцати одной буквы!» — «Не мо бы...», отвечаю.

— «Стрелять из стопятидесятидвухмиллиметрового орудия», — она показала мне страницу «Пяди земли» Бакланова (читает все о войне сейчас).

Начинаю тренироваться: «сто-пя-ти-ти...», «сто-пя-ти-ся...» Нет, не могу. Но надо! «Сто-пяти-дети...» Не могу...

Надо что-то делать. То есть известно что: иди к Люсе Грузберг, она обещала книги по компьютерам дать, чтоб мы сдали их в закуп. И я пошла, отмечая про себя, как подскочили цены на все (торговля на улице кипит — это для меня осень клофелиновая, а для всех — золотая, теплая, ясная). Вчера доллар подскочил на тысячу почти. Муж говорит, что в фирме где он работает грузчиком, сразу закрыли все магазины, чтобы написать новые — большие — цены. А мне стипендия (Ельцинская) не идет уже три месяца. Когда она наконец придет, уже не будет ничего стоить. Сто-пя-пя-ся... сто-пяти-ти... Не могу.

Мне надо сворачивать к Люсе возле мусорки, а ноги сами остановились. С краю кто-то вывалил гору книг! Альбомы. Справочники по медицине. Сверху лежит том стихов Есенина с параллельными текстами на английском. А я двадцать лет собирала библиотеку. Каждый день обегала три-четыре магазина! С замиранием внутри я слушала рассказы бывалых книжников, Смирина, например, как мальчишки везли на санках макулатуру, а из нее торчал порыжевший томик стихов, явно дореволюционный. За 5 копеек мальчики уступили его — Гумилев ОКАЗАЛСЯ! И вот когда я не собираю книг, а все их сдала, мне подарили целую гору. Можно взять и сдать. Куплю гентомицин, вылечусь. Буду выговаривать с маху: «стопятидесятидвухмиллиметрового»! Но... надо хорошо прислушаться к себе — имею ли право взять эти книги? Какая у них карма? Что мне за это будет? И вижу: сбоку лежит «Новый завет», совершенно новый, на иссиня-белой бумаге.

Издан в «Чикаго». У нас дома есть подобный, изданный в Англии, но — в мягких корочках. А этот — в бархатных и твердых! А знак-то я сразу поняла: там, где «Евангелие» лежит, ничего для меня плохого быть не может. Я начинаю складывать бережно в сумку роскошное издание о ризеншнауцерах, фантастику, детективы, толстый том пьес Шиллера, два разных издания книги Ходакова «Молодым супругам». В одной лежит пачка свадебных фотографий, явно современных. Тут же несколько фотографий грудного младенца. И сразу замечаю, что рядом с горой книг лежат совершенно хорошие детские вещи: примерно с годовалого ребенка. Почему люди все это выбросили? Разбогатели? Но даже в этом случае не выбрасывают «Евангелие»! Тем более — фотографии. Развелись? Но все равно фотографии ребенка вряд ли выбросили бы... Я уже две сумки книг набрала, когда в руки попала роскошная записная книжка. Новая почти. Всего несколько записей. Ее-то почему выбросили? Читаю: «Соседи по даче. Алексей Федорович. Номер телефона...» Значит, дачу купили. Явно недавно, раз соседей запоминают. Так что же случилось-то? И вдруг последняя запись в книжке-телефоннике: «Следователь Васильев». Неужели это разгадка? Их посадили? Но во всяком случае это лучше, чем смерть, о которой я даже думать боялась. Если их посадили, то живы. И могут возродиться к новой жизни (судя по книгам — думающие люди-то).

Зачем судьба столкнула эти две беды? Их и мою (болезнь). То есть уже понятно, что я смогу купить теперь гентомицин, а им-то что от меня? Разве только молиться я должна за всех троих: мужа, жену и ребенка! Что ж, все понятно.

На другой день девочки сделали мне два укола гентомицина: утром и вечером. И я почувствовала, как язык собрался в сильную мышцу, куда пошлешь — туда и идет. Прощай, брежневское шамканье!

— Мама скажи: «стопятидесятидвухмиллиметровое орудие»!

— Хочу что-нибудь повеселее. Вон за окном сколько золота! Да здравствует осень!

12.02.94