Похожая на мир лежит война,
прикрыв лицо черновиком Толстого,
а рядом продолжается страна,
где двести лет Наташе из Ростова,
где обнуляют староверку Пермь
поволжским “О”, и маленький осколок
Урала заменяется теперь
не на “Урол”, а сразу – на “Уролог”*
(не зря ж опять в Кремле обоссали́сь).
Я сходу утверждаю: недержанье
и порождает мысли, то есть мысль –
всё больше запах, а не содержанье.
Что делает испанский человек
в Испании? Он делает испанцев,
причём всегда. А на Урале снег
идёт с неимоверным постоянством.
Возьму иголку, послюнявлю нить
и починю подбитой воробейке
крыло... Коль вам приспичит перебить
меня на этой фразе – перебейте!
Так место красит человека, что
он то смолой измазан абиссинской,
то, жёлтолицый, узкое кино
идёт смотреть на площади пекинской,
но иногда, в Челябинске с утра,
устав прикуривать от газовой конфорки,
он в рифму понимает, что “пора!”,
и подвергает мир спектральной порке.
И снег прозрачный подставляет бок,
а маршал серо-буро-малиновский
даёт ему приказ на марш-бросок
до самого до града до Свердловска.
Мир делается стройным и большим,
блестя, как стол во время сервировки,
и, что всего заметней, – молодым
становится, причём без остановки.
Как хорошо посплетничать про то,
что наша смерть, а жизнь отнюдь не наша,
и что стоит Ростов недалеко,
а ближе всех к нему стоит Наташа,
что чурок обломаем всё равно
и сделаем из них для Буратино
такое деревянное кино,
что от завидок крякнет Тарантино,
что наши юноши ещё покажут всем
такой керды́к, что в ро́мане Толстого
останется понятным, между тем,
лишь слово “мир”, касательно другого –
его забудут те, кому не лень,
кому же лень – его забудут дважды,
а что голодные с Поволжья хлынут в Пермь,
так это было раньше не однажды.
“Идите все, идите на... Урал!” –
так в раннем варианте текста “Скифы”
стемневший Блок прозрачно указал,
куда направить шлакоблок Сизифа.
Полезно жить в покинутом краю,
в униженном краю – еще полезней,
где, чтоб стоять у бездны на краю,
мы с упоением выкапываем бездны.