Как выяснилось, Пермь невинна,
и воздух в ней сентиментальный,
при вдохе – вогнутый и длинный,
зато при выдохе – овальный.
На нём иголкою неострой
мной нацарапаны красиво
в угоду первой рифме – сосны,
а для второй они – осины.
Хотя на самом деле – клёны
и неопознанный кустарник
(как садовод неискушенный,
я назову его татарник).
Здесь не родился Чехов злющий,
что утянул с собой в могилу
людей, то через силу пьющих,
а то влюблённых через силу.
Внутри Перми – архитектура,
но, знаете, совсем нестрашно,
что этой угловатой дурой
невинный город ваш раскрашен...
Как ваши женщины манерны
и как мужчины идеальны,
когда они весною в скверах
предпочитают секс оральный!
Когда они, схватив ладони,
к локтям друг друга подберутся,
татарник вместо них застонет,
т.к. они уже смеются.
В глазах мужчин такие брёвна,
что хватит для плота – не меньше,
зачем же им дышать неровно
в затылки допотопных женщин,
соломинка ресниц которых
обворожительна по кромке
припухших верхних век, где скоро
всплывут их мужества обломки?
На тёмно-синем Пермь прекрасна,
она прекрасна на зелёном,
а на малиновом – нечасто,
но постоянно – на влюблённом.
Я вижу небо над рекою.
Не сомневайтесь: это – небо
с такой хрустящей, золотою
закатной корочкою хлеба.
Река, под псевдонимом Камы,
(хотя не Кама, да и – чёрт с ней!)
течёт из центра хлебной рамы,
что никогда не станет чёрствой.
Отсутствием столовой ложки
я этот воздух с этим тмином
хлебаю, чавкая нарочно,
на этом фоне тёмно-синем.
Кто про Москву с её деньгами,
а кто про Ленинградский Питер,
но мы-то с вами, мы-то с вами
здесь надевали тёплый свитер,
что связан матерью, женою,
и дочерью из странной пряжи,
в клубках со скрученной слюною
мной обнаруженной однажды.
Пермь исчезает каждый вечер,
все знают, что она случайна.
Кто мастурбирует на вечность –
кончает жизнь свою печально.
Поэтому живите быстро
и умирайте поскорее
в Перми, где всё с весёлым свистом
темнеет, делаясь светлее.