(Осень требует расклада.
Разложи её по полкам:
в левой тень от листопада
вдета в правую иголку.
Вашу маму в зад калошей!
Вашу папу раком в пиво!
Тексты Парщикова Лёши
очень стильно и красиво
я читаю на платформе
челябо́нской вокзана́ли.
Проводница в униформе
воздух делает анальным.
Отделив от плевел плеву
у вагона № 8,
вижу девственницы север,
западающий на осень.
И не лезу я в бутылку,
но испытываю муку,
и крещу себе затылок,
за плечо забросив руку.
Если вынуть незаметно
копчик у вокзальной девы,
то мундштук для сигареты
можно выпилить и сделать,
чтобы падала на локти
и колени шлифовала,
и какой-то новый дактиль
подо мной изобретала.)
Жизнь окончилась, и – баста!
Между дат – порывы ветра.
И оттенком алебастра
маска осени посмертна.
Перспектива необратна,
но кривляет позвоночник
и почти невероятно
обретает хрупкий копчик,
и хрустит зелёный воздух
потому что он красивый,
потому что он и на́ дух
не выносит быть не синим.
Человек бесчеловечен,
ибо ангелоподобен,
он себе придумал вечность,
будучи неблагороден.
(Кием от Барто: в подушку
кто-то хнычет, а не плачет –
это Таня-поблядушка
снова проглотила мячик.
У неё родится мягкий
ноября седьмого, в стужу,
он на всех свирепо мявкнет,
потому что сядет в лужу.)
Это люди подкидные
с дурачком играют в умниц,
невысокие такие
посреди осенних улиц,
где бегут они по-птичьи,
все солёные от счастья.
И смешно, и неприлично,
что они умрут отчасти.