Печаль природы тратится на то,
что птицы, надломив седые крылья,
слоняются по воздуху, равно́
покрытые и перьями, и пылью.
Пространство, подготовленное для
очередного чуда, стало тесным,
и этим изумило не меня,
а небо, что хотело быть чудесным.
Из протабaченных квартир глядят на жизнь
мужи́, что по наивности безгрешны,
у них в руках могли сверкать ножи,
но вместо оных – груши и черешня.
Вот, заострив слюною нитку, я
её в ушко пытаюсь вдеть, доколe
с неё нe облетает чешуя
и нить нe пролезает в рай без боли.
Ноль Цельсия себя как букву “О”
внедрить задумал в слово “Охлажденье”,
я простужаюсь, глядя на него,
глотательные делая движенья.
Меня придумал кое-кто-нибудь,
чтоб я его потом придумал тоже,
и вот он здесь и пробует вздохнуть,
и обрастает вертикальной кожей.
Всё чисто на зелёных небесах,
и плачу я от насморка и счастья,
пока сосновый бор в пустых лесах –
сосновый и строительный отчасти.
И юный мир, покрытый сединой,
своё решился подглядеть рожденье,
он радуги секиру над собой
заносит с непонятным наслажденьем.
И что с того, коль объявлю я всем,
не ведая, что объявляю этим:
“Возмездье раньше наступает, чем
вина, а значит, нет её на свете!”
И барражируя по тёплым небесам,
а иногда по небесам прохладным,
плывёт вода прозрачная, а нам
всегда хотелось розовой – и ладно...