Ты в Городе № 4 идёшь по колено в воде.
И странно не то, что вода, заимев позвоночник
на жидких кристаллах, валяется снегом и не
способна при этом вопрос инспирировать: “Прочно ль
спрессованы профили двунадесятых небес
в большие сугробы?” Тебя удивляет не это,
а то, что они (эти профили) мимики без
у нас, на Урале, в оврагах, дотянут до лета.
Не знаю, зачем ты болячки, которым тесны
гриппозные губы, срываешь и прячешь в карманы?
Затем, что они – горьковатые деньги весны,
ликвидность которых действительно выглядит странно,
особенно если на них у апрельских берёз
коричневый лак сторговать для красивых надкрылий
жуков и жучих, обделяя при этом стрекоз
и бабочек, густо обсыпанных сахарной пылью?
Когда ты оближешь мои поцелуи с лица
своим языком, удлинённым рецептором вкуса
(и снова оближешь, и снова, и так – без конца),
их скоропись станет твоею традицией устной
в обоих значениях этого слова. Потом
сумбурным порханьем синицы то справа налево,
то слева направо покроют пространство крестом
прозрачные жесты ещё нерождённого хлеба.
То осы в сиропе, то злая фиалка в меду,
то полупохабная пена молочных изделий,
то ты исчезаешь, то лебедь упал в лебеду,
то вкусные утки на кислые яблони сели.
Совет на прощанье: намажь себя мёдом небес,
чтоб в ангельских перьях валяться за наше бесстыдство,
за то что пошёл без остатка твой девичий вес
на то, что клубится, резвится, течёт и двоится:
двоится на пыль, на вечерний малиновый дым,
на нежные взрывы любовниц и жён, и любовниц,
небесную свиль, на безумие – стать молодым,
на липы, на ивы, на сильную мякоть смоковниц,
на всё, что подвластно не нам, не Ему и не им...