Виталий Кaльпиди

Хакер

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26]

Я застал её в нашей стране
устаревшей на максимум лет.
Как некстати – подумалось мне –
у неё за спиной портрет

со скулой, налезавшей на глаз,
с серым чубчиком, счёсанным вкось,
и с улыбкой, в которой снялась,
как актриса, изящная злость¹.

Я не видел, как ей нипочём
был он мёртвый в неровных цветах,
как народ приходил с сургучом
на губах – опечатывать прах.

А она всё водила платком
по лицу своему и в конце
поняла, что забыла, в каком
месте губы висят на лице.

И потом постеснялась пройти
прямо к телу, но всё же прошла.
С двух сторон у неё на пути,
как зола, шевелилась толпа.

Все теряли поэта. Терять
было сладко. Сластёны в навал
набросали цветы на кровать,
под которыми он и лежал,

перепачкан пыльцой до бровей,
опыляемый пылью пыльцы,
никому из стоящих людей
не годясь ни в какие отцы.

Он стыдился при жизни сказать,
что природа враждебна любви.
И теперь он не мог не молчать
и молчал беззастенчиво, и

собирался молчать и терпеть
погружение в пенистый ил,
то есть в малоформатную смерть
из последних, как водится, сил.

А на части разобранный ад
был распихан в простого чижа,
в скрип калитки, в пустой палисад,
в черенок от лопаты, в ужа,

в молоко, что течёт со стола,
в кошака́, что разлил молоко,
и в нектар, за которым пчела
начинала лететь далеко,

и в растаявший снег, и не в снег,
а совсем даже наоборот,
и в трусцу, исказившую бег
человека, открывшего рот.

По каким-то своим чертежам
этот ад соберёт человек,
шестигубому богу служа
и густой дегустируя снег....

Как-то раз, безусловно, зимой
на прогулке им так повезло,
что они повернули домой,
чтобы в женщине произошло,

и при каждом неловком толчке
незаметной его хромоты
жидкий косинус² в синем зрачке
не коверкал её красоты.

Объясни мне, что это – любовь,
я в ответ даже не улыбнусь,
а, схватившись за правую бровь,
как гимнаст, на себе подтянусь.

И на этом кривом турнике
я с четвёртой попытки пойму,
как под землю упасть налегке
и подгрызть над собою сосну³;

как явиться зимы посреди
и сказать, ошарашенной, в лоб:
“В красном платье ко мне не ходи,
я не вижу его через гроб”⁴;

как стояла она босиком,
пряча рыхлое тело в халат,
как не липы, а ивы гуськом
прямо к ней продирались сквозь сад;

как со стуком те самые два
башмачка, упадая на пол,
превращались за кромкой стиха
то ли в шлёпанцы, то ли в обол,

но скорее, что – в шлёпанцы. Шлёп! –
это первый упал под кровать,
а второй, точно лодочка, грёб,
всё пытаясь ступню отыскать.

Фигу с маслом ему – не ступню!
И ни пятки ему, ни стопы...
И ни “я”, ни “тебя”, ни “люблю”
“на пороге” “моей” “пустоты”.

<примечания>

1 – Имеется ввиду вполне конкретная групповая фотография, где запечатлены Пастернак, Ивинская с дочерью, стоящими возле какой-то летней хибары.

2 – Пастернак был хром с юности (упал с лошади), а Ивинская, как мне показалось, немного косила.

3 – а как иначе объяснить, что из трёх сосен, что росли в радиусе могилы, не осталось ни одной?

4 – Подобную версию “прихода” к ней Пастернака озвучила перед кинокамерой сама Ивинская.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26]