Ты любима. А где-то – река.
А левее реки населенье
наблюдает, что есть облака:
ибо надо же пользовать зренье.
Ты задорна. А почва жирна.
И лежат под прослойками жира
труп кротёнка, да чья-то жена,
да сезонное семя инжира.
Я ещё не заметил. Но снег
втиснул прямоугольную спину
в этот вечер. И был человек
коли белым, так точно не синим.
Я ли просто коснулся? Страна
повернулась на пол-оборота.
И токайская осень вина
стала символизировать что-то.
Всё опять приближается. Ты
миндалём отравила пичугу.
И за это ночные коты
на стекле нацарапали вьюгу.
Удивилась, что алая кровь
отказалась сбежать через ранку,
только правая тонкая бровь,
потому что её спозаранку
изогнула безумная тушь,
разогретая женской слюною.
А с кровати влюбившийся муж,
как собака, следил за тобою.
Но особенно помнит щека,
что сухими стоят поцелуи,
и погоды, и даже река,
о которой не стоило б всуе.
Я держу свои руки по швам,
чтобы было неправдоподобно
в поцелуе шершавым губам
тесновато, а значит – удобно.
Сильный камень, упав в водоём,
многократно заставит заокaть
первобытную воду. Вдвоём
можно долго держаться за локоть
самый острый и самый не мой,
потому что он твой, идиотка.
Ты когда-то была молодой,
и поэтому кажешься кроткой.
Накануне уральской весны
у тебя станут веки прозрачны
так, что раньше тебя твои сны
я увижу сквозь них однозначно.
Что сумею я там разглядеть –
это, в общем-то, даже не важно,
всё равно это будет не смерть,
всё равно это будет не страшно.
Слева хлебные волки стоят,
барсуки вылезают из тыквы –
всё течёт, натыкаясь на взгляд...
просто к этому мы не привыкли.
Справа льют из кувшина траву.
Жидких ласточек прямо в корыто
выливают, и я не могу,
чтобы всё было шито и крыто.
Кто твердеет, тот – ранен, увы.
Кто течёт, тот по-зимнему пахнет.
Никому не сносить головы
ни в ушанке, ни в пыльной папахе...
Почему эта ночь не зерно,
почему не мука и не тесто,
почему всё вокруг сожжено,
а для пепла не найдено место,
почему так легко и светло
задыхаться в ночном гуталине,
и лежать, превращаясь в стекло,
погрозив по-прозрачному глине?
По-пластунски уральская даль
за холмы отползает ночами
и к лицу ей любая печаль,
если видишь лицо у печали.
Назовёшь по фамилии снег,
и начнётся весна, и начнётся...
И растает живой человек,
если кто-то к нему прикоснётся.
Да оставьте его – пусть течёт:
сколько бы это чудо ни длилось,
всё равно – о! – его унесёт
Н2О и её справедливость.