Виталий Кaльпиди

КОНТРАФАКТ

Книга стихов и поэтических римейков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

  Эту книгу не сопровождали почётным эскортом призраки вдохновения. В ней не было любви и даже влюблённости. Не было даже нормальной мотивации, чтобы эту книгу писать.
* * *
Не книга — от корки до корки, —
а лес — от коры до коры.
Рывком открываются створки
окна накануне жары.
 
Облитые лаком стрекозы
живут непонятно за что.
Дождя крокодиловы слёзы
рыдают в своё решето.
 
И в позах застывшей победы,
позируя невесть кому,
в “зелёнке” лежат моджахеды,
убитые по одному.
И женщина делает дело.
И дети без дела бегут.
И птицы, летящие смело,
над ними поляну секут.
 
Еда подгорает на плитке.
Природа в реке холодна.
Десну безобразной улыбки
под радугой прячет она.
 
От зелени переплетенья
до бешеной пены росы
людей ненавидят растенья
из леса своей полосы.
 
Пиарщик платонова “Пира”,
с поклажей ползёт муравей.
Просторно чудовище мира
в чудесной прохладе своей.
 
То люди не птицы, то звери
не рыбы внутри чешуи,
то змеи виляют, как щели,
то щели — как змеи земли.
 
Куда умереть — неизвестно,
тогда за каким почему
так душно, и дико, и тесно,
что даже не знаешь кому.


ХУДОЖНИК И МОДЕЛЬ

Посёлок городского типа. Но! —
я в нём живу, и жизнь моя — говно.
И здесь, каким бы ни был ты Кандинским,
тебя давно заклинило на “Клинском”.
 
Кто ясно мыслит, тот не излагает,
а ясно мыслит, то есть извлекает
из чёрного квадрата чёрный куб.
И в этот куб кладёт квадратный труп.
 
Я говорил и снова повторю:
кондиций Казимира не люблю,
поскольку казус мира Казимира —
квадратное очко внутри сортира.
 
Столица нашей родины — Москва,
ты в ней живешь, на жизнь мою насра...
Твоих морщин прекрасные лекала —
лишь русло для плевка провинциала.
 
И наша связь, выходит, налицо:
квадратное Бульварное кольцо,
где лопасти прямоугольных денег
метут прилавки, как электровеник.
 
На этом не платоновском пиру
не ты умрешь, а я в тебя умру,
но битва журавля с моей синицей
разжатым кулаком не разрешится.
 
У нас война — вино, а не вина,
поэтому валяется страна
каким-то непредвиденным Уралом
да так, что за Уралом не видна.


* * *
Вот и нет меня на свете.
Так и есть, что больше нет.
Пыль лежит на парапете,
раз под пылью — парапет.
 
Завершается природа.
Исчезают города.
Даже гадкая погода
не настанет никогда.
 
Медный таз без передышки
накрывает всё подряд.
Всюду мышки-шаромыжки
книжки жирные едят,
 
потому что очень скоро
абы как через кабы
не найдётся даже сора,
что выносят из избы.
 
Никого не будет в доме,
и у дома — никого.
О, последний день в проёме,
то есть ноль, на месте — “О”!
Снега плавные поклоны
и неплавную кору —
я сверну в свои рулоны,
а рулоны заберу.
 
Мне не радостно, не грустно,
и выходит так само,
чтоб вам было пусто-пусто
лечь костями в домино.
 
На пространстве от Урала
до центральной полосы —
только точка от ужала
обнулившейся осы.


* * *
Я смотрел на жизнь через дырку в башке дрозда,
потому что лорнетом служил мне его капут,
и плевать мне было, зачем я пришёл сюда,
и тем паче: к чему этот дрозд оказался тут.
 
Я заметил всё, кроме лысых стрекоз судьбы,
как течёт вода, а потом появился лёд,
как клубится пар из горячей твоей пизды,
как больной котёнок замерзшую лужу пьёт.
 
Мертвецы варганили липовый свой чифирь
из солёной глины. Шипела моча мышей.
А живая утварь травы шевелила мир
муравьями пчёл с гусеницами сильных шей.
 
По краям заострённый хлеб был ножом два дня,
а потом превратился в зеркало: я смотрел,
как черствеет всё, что творится вокруг меня,
и мизинцем негра становится даже мел.
 
Я стоял на коленях, а жизнь всё равно текла.
На затылок мой опускалась ладонь жены.
Искаженный любовью мир ожидал тепла,
Искривленные счастьем, ему подражали мы.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]