Виталий Кaльпиди

КОНТРАФАКТ

Книга стихов и поэтических римейков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

  Эту книгу не сопровождали почётным эскортом призраки вдохновения. В ней не было любви и даже влюблённости. Не было даже нормальной мотивации, чтобы эту книгу писать.
* * *
Гигантская падаль восхода
неопровержима зимой.
Природа подобного рода
подробно описана мной.
 
За кровопусканием вишен
скрывается свой трибунал.
Я думал про это, я слышал,
я мелко и часто читал,
 
что лес — долгострой вавилонский,
а свет — поседевшая тьма,
и волос не женский, а конский
доводит мужчин до ума.
 
Занудно, как рифмами Дельвиг,
из мусора русской души
шуршит насекомое денег
(пока ещё только шуршит).
 
Но с севера дует спикинглиш,
и Гидрометцентр орёт,
народ посылая на идиш,
и прётся на идиш народ.
 
Из фото- своих аппаратов
цифруем Россию сплеча,
и птички влетают в Саратов,
а в серый Саранск — саранча.
 
Пока отморозки в причёсках
по-русски за обе щеки
с руки уплетают кремлевской,
коль это им сходит с руки,
 
мой Саша, который Ульянов
(не Вова, картавый юрист),
из рая казненных смутьянов
плюётся презрительно вниз.
 
И снег начинается грязный
в паху у венозной весны
и жидкостью однообразной
течёт на поселки страны,
 
где свой изумительный дактиль
сквозь телепомехи небес
И. Бродский, наш верный предатель,
читает раскаянья без;
 
где жизни устойчивый вирус
даёт положительный тест,
чей плюс — перечеркнутый минус,
на плюсе поставивший крест;
 
где сердце стучит однобоко,
где птицы летят на отстрел.
где Вова, который Набоков,
как перепел, всех перепел.


* * *
Не разбивай шестидесятилетним
мужчинам их хрустальные сердца.
Их горла перехлёстнуты, как плетью,
рубцом от обручального кольца.
 
Играя кастаньетами коленей,
они гуляют на своих двоих,
так медленно отбрасывая тени,
что тень, скорей, отбрасывает их.
 
Давно деторожденья детонатор
над ними не употребляет власть.
Им остаётся лишь взрываться матом
на девок, менструирующих всласть.
 
Когда они во сне сучат ногами,
над ними смерть склоняется, как мать,
а кожа пигментирует в пергамент,
где даже буквы можно разобрать.
 
И родинки, как муравьи в атаку,
ползут по их прогнувшимся плечам,
чтоб в позу операбельного рака
поставить на съедение врачам.
 
И на морфине продержавшись сутки,
они отходят (чаще — насовсем),
обняв трофей остекленевшей утки,
наполовину полной чёр-те чем.
 
Над ними ливень профессионально
фехтует заостренною водой
с опальной (выражаясь фигурально),
фигурно опадающей листвой.
 
Отверженным моим единоверцам,
смотрителям подземных эмпирей,
не знаю кто, но не разбей им сердца,
не знаю почему, но не разбей...


КНИГА

Извлеченная из ниоткуда,
и, уж точно совсем, в никуда.
По замашкам похоже на чудо,
но не чудо, а вроде — вода.
 
Чёрный ящик, который не ящик,
но на входе безвыходно спит.
Захрустевшего хлеба образчик,
аппетитный, как крошки, петит.
 
Изнутри навязав целлюлозе
грех, что белыми нитками шит,
в непристойно распахнутой позе
на вспотевших ладонях дрожит.
 
Потирая ужасные шрамы,
и обруганы, как детвора,
охраняют её графоманы,
крестоносцы сырого пера.
 
Им бы взгляда её на осьмушку,
уж они бы — в любой переплёт...
но трясёт над красавицей Пушкин
бакенбардами ночь напролёт.
 
Только сядешь в неё, как в калошу,
заработает память с нуля,
а она не калоша, а лошадь,
запряженная прямо в тебя.
 
И не птица, которая тройка,
и не тройка, семёрка, а туз
на спине в сахалинской помойке
наливается кровью, как гнус.
 
Хуже сажи внутри трубочиста
в ней горят, не скрывая стыда,
вдохновения выдох нечистый
и позорная тяжесть труда.
 
То за горло возьмёт втихомолку,
покачает и снова возьмёт,
и не ставит обратно на полку,
а презрительно набок кладёт.
 
То с неровным обрезом еврейским,
если только он не золотой,
накрывается тазом библейским,
коли медного нет под рукой.


* * *
Кружится снег под любой мотив,
а хлопья — это не что иное,
как мусор, оставшийся от молитв,
покрывших небо в четыре слоя.
 
Они то ветхостью шелестят,
то просто сыплется штукатурка
на звезды, зажженные не подряд,
а разом — от одного окурка.
 
И Тот, который всего на треть
заполнил собой тесноту в каноне,
вдевает, как нитки, любую смерть
в свои продырявленные ладони.
 
И кто кого и в каком раю
будет дёргать за эту леску?
Он ли, создавший любовь мою?
Я ли за эту любовь (в отместку)?

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]