Виталий Кaльпиди

КОНТРАФАКТ

Книга стихов и поэтических римейков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

  Эту книгу не сопровождали почётным эскортом призраки вдохновения. В ней не было любви и даже влюблённости. Не было даже нормальной мотивации, чтобы эту книгу писать.
ПАМЯТИ ЧЕЛЯБИНСКОЙ ПОЭТЕССЫ ВЕРЫ КИСЕЛЁВОЙ

Боюсь! Боюсь! Касайся никогда
моей руки и острой мочки уха
в Караганде, где пьян Караганда,
зато всегда трезва его старуха.
 
Так жизнь тебя изобрела, что я
смотрю на безобразие творенья
в Караганде, на кромке бытия,
в начале твоего исчезновенья.
 
Надев свое последнее лицо,
скорей всего, из вежливости жуткой,
ты больше не обласкана Отцом
солёного земного промежутка.
 
Истерзанная ангелами, ты,
молитву щебеча непроизвольно,
по лестнице своей Караганды
так катишься, что и ступеням больно.


СТАРАЯ ЖЕНЩИНА
Римейк. “Некрасивая девчонка” (Н. Заболоцкий)
 
Швырнувши колоду истерзанных карт,
она прижимает ладони к гортани,
и длится, и длится, и длится закат
и дальше, и дольше её очертаний.
 
Не просто сидит у проёма окна
покрыта снаружи девичеством ветхим,
а смотрит, не зная, что смотрит, она,
не видя деревья, на тёмные ветки.
 
И если обрезать по контуру свет,
её обтекающий вдоль, а не вдоволь,
получится самый простой трафарет,
каким напечатаны птицы и вдовы.
 
Узлы расплетая, домашний паук
с лица у неё похищает морщины
и ткацким движением маленьких рук
мотает в клубки для своей паутины.
 
Стоит разорённая, будто гнездо,
у зеркала утром, пока разумеет,
что старость не то, что стареет, а то,
что длится в тебе и никак не стареет.
 
Руками исходит, как тайная власть
над миром укропа, борща и душицы,
где жизнь удивительно не удалась
уже потому, что вот-вот завершится.
 
Ночами выходит в зелёном пальто
и бродит кругами по детской площадке,
и мантры учения “Агни Барто”
читает часами в священном припадке.
 
Для ангелов ночи она — как сосуд,
но, дергая от отвращенья плечами,
они из неё, обознавшись, сосут
не душу, а тихую ярость прощанья.
 
Когда от росы покачнутся кусты,
они улетают проворнее моли.
Так бог избегает своей пустоты
при виде и даже при помощи боли.


РЫБАК И РЫБА. РЫБА И РЫБАК

Улыбка рыбы становится только шире,
когда ей губы оттянет крючком застрявшим
тот, кого почитают в подводном мире
ужасно сильным, хотя и ненастоящим.
 
И вот он стоит перед ней, наделяя даром
стать изумительно вкусной, невинной то есть.
И они на пару дышат лавровым паром,
и соль, проникая в рыбу, горит как совесть.
 
И это всё происходит довольно долго,
совсем не страшно, но, видимо, больно очень.
И если Обь — любовь, то Валгалла — Волга
не между нами, заметим, а между прочим.
 
Заев изжогу щепоткой щекотной соды,
зевнув в себя, не открыв безобразной пасти,
лежит в обнимку с короткой травой природы
демисезонный демон дешёвой снасти.
 
Надо же, как сверчит мазохист-кузнечик,
сам себя колотя по пустым коленкам,
пока комар, пожелавший озвучить вечность,
орёт от счастья, усевшись “орлом” на венку.
 
Нет ли чего такого, чтоб стало сразу
тем, чего быть не может в надводном мире?
Ну, например, попытаться закончить фразу
рыбы, шипящей заживо в рыбьем жире.
 
Когда Адаму в жабры вцепилась Ева,
то оторвать её не хватило силы,
зато налимы плывут, как всегда, налево.
Плывут налимы, все время плывут налимы.


* * *
Ни много, ни мало,
ни мало, ни много
река пролегала,
и даже дорога.
 
Всему удивлялся,
чему не учился.
А снег появлялся,
и дождь доносился.
 
Мурлыкали музы.
Болели порезы.
Росли карапузы
внутри диатеза.
 
Под тяжестью пыли
посёлки старели,
и происходили
большие деревья.
 
Мужчины полнели.
Подруги ветшали.
Ребёнка хотели,
и все оплошали.
 
Варилось варенье.
Еда прорастала.
Мы были всё время,
потом нас не стало.
 
И ангел присяжный
с лицом мародёра
пришёл за бумажной
душою фразёра.
 
Неправдоподобно,
к тому же нечестно,
но небу — удобно,
а чуду — чудесно.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]