Виталий Кaльпиди

КОНТРАФАКТ

Книга стихов и поэтических римейков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

  Эту книгу не сопровождали почётным эскортом призраки вдохновения. В ней не было любви и даже влюблённости. Не было даже нормальной мотивации, чтобы эту книгу писать.
Ангел

Исчезли от пения гланды,
подгнили крепления крыл.
Я ангел, я, кажется, ангел,
я вспомнить про это забыл.
 
Пикируя на водоёмы,
где тихо лежат у огня,
я лакомлюсь дробью солёной,
которой стреляют в меня.
 
Не чищены сирые перья,
линяет моя голова.
Я сяду сегодня под Пермью,
где в поле присела трава.
 
Я сразу увижу посёлок,
там люди приятно шумят,
целуя другу друга спросонок
и трогая мягких котят.
 
Была им любовь неизбежна,
они же, всему поперёк,
её переделали в нежность
вот именно, что под шумок.
 
Я, вместо ленивой хохлатки,
им высижу восемь цыплят.
И, ставя на крылья заплатки,
заплачу два раза подряд.
 
Корове я вымою вымя,
и тайне её молока
придумаю имя, а имя
придумает мне облака,
 
куда я взлететь попытаюсь.
Теперь уже точно взлечу.
Смотрите, как я улыбаюсь,
особенно если хочу.
 
Я вспомнил, что женщина — Анна,
что ей где-то здесь хорошо.
Я ангел, я всё-таки ангел,
а значит, за Анной пришёл.
 
Сейчас, передернув плечами,
возьмусь за работу свою,
которой меня обучали
какие-то злыдни в раю...


* * *
Римейк. “Она сидела на полу...” (Ф. Тютчев)
 
Она лежала на полу,
как пачка писем без конвертов,
как будто сняли бечеву
и те рассыпались от ветра.
 
Она лежала вниз лицом,
вчитавшись в пыль на половицах,
и пыль была последним сном,
который ей успел присниться.
 
Она бы встала кое-как,
она бы сделала движенье,
ей был необходим лишь знак
небесного происхожденья.
 
А тот, кто мог его подать,
стоял над телом беспризорным,
как татуированный тать,
покрытый инеем узорным.
 
Скорей всего, что он сюда
летел в потоке снежной пыли,
коль с перьев капала вода,
пока оттаивали крылья.
 
Тем временем её душа
наружу вышла через спину,
и он, волнуясь и спеша,
перекусил ей пуповину.
 
Он делал это впопыхах,
урча, как кот, от наслажденья,
и пуповина на зубах
искрила, как под напряженьем.


* * *
Римейк. “Читайте, деревья, стихи Гезиода” (Н. Заболоцкий)
 
Читают деревья брошюры и книги,
надев переплётов тугие вериги,
как только запрут их двуногие маги
в белёсую темень бездонной бумаги.
 
А в Еманжелинске жуют можжевельник,
чтоб дикция лучше была в понедельник,
там с кашей во рту шепелявят букашки,
гуляя по белой и розовой кашке.
 
“Стрекозы — тираны! Синичку — на царство!” —
шмели зашумели, пытаясь кусаться,
листва лепетала, поскрипывал силос,
как будто природа со скуки взбесилась.
 
Горох, на себе разрывая рубаху,
растёт, рекламируя русскую плаху,
но просит при этом защиты закона,
как жертва насилия и силикона.
 
Призывно природа стучит в барабаны.
Мы с нею садимся играть на щелбаны.
И лысое темя любого Сократа
распухнет в итоге, причём многократно.
 
На сбитых коленях своих поколений
по Еманжелинску ползёт населенье
укладывать уголь, возделывать злаки
для шапки, пылающей на Мономахе.
 
Мы необратимы и неоткровенны
от Северодвинска до севера скверны,
от Сены Парижа до жадной Женевы,
до еманжелинской травы ежедневной.
 
Стою возле зеркала в стоптанном тапке
и трогаю веко с гусиною лапкой.
Как только я дёрну за узел морщины,
распустится тело до первопричины.


* * *
Советский Союз. Облака.
Кроты укрепляют метро.
Мерцают цикады ЦК
и бабочки Политбюро.
 
И мёртвая ласточка спит
живому хорьку на обед,
от страха она запищит,
проснувшись, когда её нет.
 
Лакает вовсю мошкара
по капельки свой ленинизм,
скрывает норушек нора,
нарочно прорытая вниз.
 
А свой примитивный радар
развесил полковник паук,
пока некрасивая “карр!”
красиво летает вокруг.
 
Каштаны из майских жуков
на противень ровно кладут,
на жале пчелиных штыков
они не продержатся тут.
 
И пьётся парижский нектар.
И продолговата вода.
Летает по-прежнему “карр!”,
как будто она навсегда.
 
Луга коммунизма не лгут,
когда заливными к столу
торжественно их понесут,
бросая картошку в золу.
 
Не противотанковый ёж
бежит из кустов напролом,
когда барсуку невтерпеж
садиться в орешник орлом.
 
Шуршат транспаранты стрекоз,
поёт муравьиный народ.
Свалилась бы жизнь под откос,
когда бы не наоборот.
 
Империя перьев грачей.
Ночные фиалки ЧК.
И лучников лунных лучей
глотает густая река.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]