Виталий Кaльпиди

КОНТРАФАКТ

Книга стихов и поэтических римейков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]

  Эту книгу не сопровождали почётным эскортом призраки вдохновения. В ней не было любви и даже влюблённости. Не было даже нормальной мотивации, чтобы эту книгу писать.
* * *
Кошка с длинными ресницами.
Синий лунный свет.
Жизнь тем более случится,
если нас здесь нет.
 
Заскрипит в замерзшей луже
прошлая трава,
и никто не обнаружит,
как шумит сова.
 
Кошка умывает лапками
узкое лицо,
и блестит в углу под лавкой
женское кольцо.
 
У запруды стонет в воду
сом своих усов,
он подводную погоду
предсказать готов.
 
Чересчур одновременно
замолчало всё.
Лишь колодец постепенно
пьёт своё питьё.
 
Звёзд пшеничные предметы
кое-как видны,
потому что скорость света
медленнее тьмы.
 
Не туман, а подходящий
для тумана дым,
даже слишком настоящий,
чтобы стать седым.
 
И кусты стоят по пояс
в ледяной росе,
и вдали грохочет поезд,
где мы едем все.


* * *
Римейк. "В больнице" (Б. Пастернак)
 
Болезнь состоялась в апреле, в конце,
премьерным аншлагом больницы.
В приёмном покое под мухой цеце
взялась за меня фельдшерица.
 
На ней, как паук, шевелился парик
и брови, конечно же, брови,
а нос с опозданьем, но всё же возник,
чтоб громко чихнуть на здоровье.
 
Я первые сутки лежал кое-как
под пыльным окном в коридоре.
Казалось, что лай поселковых собак
в моём начинается горле.
 
Окну полагался уральский закат,
но влез исковерканный тополь.
И нянечка делала матриархат,
умея ругаться и топать.
 
Всё рвался наружу какой-то нарыв,
к утру я почти что загнулся
и плакал всухую, про слезы забыв,
поэтому не захлебнулся.
 
Вода в батарее шумела, а дождь
вытягивал струи, как выи,
соструив мне шесть выразительных рож,
как могут лишь глухонемые.
 
Потом на каталке мы с телом моим
в операционной катались,
где было легко надругаться над ним,
и те, кто могли, надругались.
 
И с трубкой во рту, как подводный пловец,
лежал я на дне пробужденья,
и в маске стоял надо мною пиздец
нерусского происхожденья,
 
и в пятки трусливо сбежала душа,
проворно и даже умело.
Меня ж отстояло, на ладан дыша,
моё беззащитное тело.
 
О Боже, куда мне складировать боль?
Зашитый на скорые нитки,
я сутки её добываю, как соль,
промышленным способом пытки.
 
Ты требуешь просьбы. Вот я и прошу.
Не знаю чего, но прошу же.
Рулонной бумагой повязку сушу
и пробую сделать потуже.
 
И вот я лежу пред Тобой на спине,
живот прикрывая подушкой.
Я верю в Тебя, но не верю Тебе,
всё время боюсь потому что.
 
И мне открывается истины свет:
рассчитывать глупо на жалость,
прощенья не будет, его уже нет.
Оно и не предполагалось...


ЗА ПАРУ МИНУТ ДО ПРИХОДА ЖЕНЫ

Я пробую увидеть из окна,
как движется домой моя жена,
от гололёда ног не отрывая,
скорей любима, нежели видна.
 
Вокруг меня музей домашних стен.
Вот спальня, примечательная тем,
что я люблю скончаться в ней бесшумно
назло тому, что жил на радость всем.
 
Вхожу в немаловажный коридор,
где вдоль стены отсортирован сор,
где пыль второстепенная порхает
и делает свой маленький простор.
 
На кухне фигурируют коты,
как мягкие чехлы от пустоты.
Один из них лакает из чеплахи
густое привидение воды.
 
Горит в кладовке постоянно свет,
чтоб можно было, дёрнув шпингалет,
туда ворваться и увидеть снова,
как Бог придумал, что Его там нет.
 
Когда бы Он по-прежнему любил
таких, как мы, то вряд ли запретил
таких, как Он, частично ненавидеть
по мере страха и по мере сил.
 
В гостиной я хромаю на одну
из ног, а вот какую — не пойму,
и мне теперь не перепешеходить
мою горизонтальную страну.
 
Шкатулка, где ебётся алфавит,
зовётся книгой. Вон одна лежит:
в ней сам себя по-русски размножает
наверняка какой-нибудь семит.
 
Замок в прихожей клёкотом щелчков
предвосхищает цокот каблучков,
и я пишу под эту фонограмму
на мини-DVD своих зрачков,
 
как за окном почти уже впотьмах
несуществующий прикрыв руками пах,
летает ангел, правда, контрафактный,
зато — в лицензионных небесах.


РОЖДЕСТВЕНСКИЕ ВИРШИ

Смотрите: женщине за сорок
настолько, что под пятьдесят.
И в ванной у неё засоры.
И груди у неё висят.
 
Она измучена мечтами,
и тупо в шесть часов утра
сидит на кухне меж котами,
которым завтракать пора.
 
Ее блудливые морщины
мерцают возле глаз и губ.
Её недолюбил мужчина,
доев её невкусный суп
 
давным-давно, уже лет восемь
почти, наверное, тому
(тогда вокруг стояла осень
толпой, а не по одному).
 
Она в постель берёт котёнка,
он ей царапает живот.
Её любимого ребёнка
зовут двенадцатый аборт.
 
Зимой, когда под горло польты
шарфами подвязав, мужи
гуляют с отпрысками по льду,
не чая в них своей души,
 
она, успев поненавидеть
галдящих под её окном,
опять “Ресницы” В. Кальпиди
распахивает перед сном, —
 
трещит и густо сыплет крошки
из переплёта старый клей,
а к ней на грудь ложатся кошки,
но не становится теплей.
 
И сновидения, как птицы,
клюют постельное белье,
наперебой спеша присниться,
чтоб наглядеться на неё.
 
Она, как вы, была бессмертна,
пока не родилась сюда,
где ветки срезанного ветра
несёт съедобная вода,
 
где круг объятий рукопашных
не может разорвать никто,
где богу богом быть не страшно,
а отвратительно легко,
 
где храмы, как бензоколонки,
качают литрами елей,
где старшие — всегда обломки
своих разрушенных детей,
 
где жён хватают за запястья
и тащат ласково домой,
чтоб лица им овчарки счастья
забрызгали своей слюной.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8]