Даниэль Клугер
ТЕАТР ПОСТАРЕВШЕГО ЛЮБОВНИКА
Дон Родриго де Кардона, возлюбленный и жених Сюзанны де Шошан, прозванной
"Прекрасная Дама", был сожжен как вероотступник и еретик 6 февраля 1481
года, через месяц после казни Диего де Шошана.
ОСЕННИЙ РОМАНС 
Уже судьбою не терзаясь,
Не объясняя, почему –
Друзья уходят, не прощаясь,
Приоткрывая дверь во тьму.
Мы были все на этой карте,
Но оказались ни при чем,
Лишь девушка в осенней Ялте
Вдруг зябко повела плечом.
Слова легли цветным узором,
Усыпан листьями настил.
Он был поэтом или вором –
Но главным стало слово "был".
Его продали с потрохами,
Перепродали ни за грош.
Он изводил себя стихами,
Поставил точку, выбрав нож.
А впрочем, дело не в продаже,
Не в дерзких строфах и делах,
Не в этой девушке, и даже
Не в непонятливых друзьях –
Я вспоминаю временами –
Ненастным и погожим днем –
Об одиночестве с друзьями
И одиночестве вдвоем.
СТАРАЯ ПЕСНЯ
Вращения минут,
Вершения судьбы,
Покачиваясь, ждут
Фонарные столбы.
Ажурный трепет крон,
Допитое вино.
И словно некий фон
Стучит веретено.
Стекляшка и слеза –
Ну что за ерунда…
Прозрачные глаза,
Соленая вода.
Шарманка и гобой,
Вчерашнее кино…
Прощаемся с тобой –
Стучит веретено.
Ну что ж, прощай, дружок.
Походка так легка.
Улыбка ли, зевок,
Холодная рука.
Разрушенный карниз,
Разбитое окно.
Насмешка и каприз –
Стучит веретено.
Давно погашен свет,
Шарманка под окном.
Просроченый билет,
Состарившийся дом.
В углу скребется мышь.
И, право, все равно
Забылось все, и лишь
Стучит веретено.
СЛОВА
Горит свеча, и в отраженном свете
Теряется прозрачная луна.
Напоминают об ушедшем лете
Янтарные кристаллики вина.
Над столиком клубятся чьи-то тени,
А может просто – сигаретный дым.
Я чувствую себя, как на арене,
Коверным или даже подсадным.
Ты смотришь молчаливо и печально.
Ты слушаешь негромкие слова.
Они звучат, как водится, банально,
И не от них кружится голова.
Слова не избавляют от сомнений,
Но лишь сплетают новую главу
Из двойственности старых сновидений
И двойственности встречи наяву.
Они текут серебряной рекою.
Я говорю: "Любимая моя…"
Шальная ночь оформлена тоскою
И привкусом двойного бытия.
И ты все ждешь заветного мгновенья,
А я, увы, не поднимаю глаз –
Поскольку это просто повторенье,
Поскольку это просто пересказ.
ЖЕНИХ
Невероятный снег
Ложится на ресницы.
Рассвет берет разбег
От призрачной границы.
И в доме тишина
Звенит от нетерпенья.
О, терпкий вкус вина,
И терпкий миг прозренья!
Скользнет украдкой взгляд
От жениха к невесте.
Два сердца невпопад,
Два тела вьются вместе.
Дрожала, так близка –
До выдоха, до стона –
Безумная тоска
Нетронутого лона.
Качается луна.
Потом поэт напишет:
"Свеча горела на
Столе…" – но кто услышит?
Еще придет весна
И вырвется из плена
Неверная жена,
Прекрасная Елена.
НЕВЕСТА
Жара и толчея трескучего Пирея,
Однообразный звон полуденных монет.
В портовом кабаке день ото дня трезвеет
Возлюбленная тех, кого, представьте, нет.
Выходит на причал, глядит торговцам в лица.
Считает корабли который год подряд.
Накидка у нее как раненная птица,
И под накидкой тот же свадебный наряд.
Пропали женихи – а может быть, забыли,
Запировали там – недавно ли, давно.
Она устала ждать, она устала – или
Ей надоело пить остывшее вино.
Ей снится по ночам разрушенная Троя,
Чужие голоса смеются вдалеке.
А что же наяву? Хрустальный звон прибоя
И нескольких монет в потертом кошельке.
МЕФИСТОФЕЛЬ
Игра окончена, и карты
На стол, и золото в карман.
У Мефистофеля и Марты
Никак не склеится роман.
Она мила, какого черта
Тебе понадобилось, черт?!
Мешает шпага у ботфорта
Иль просто старый стержень стерт?
Уходит Фауст, Маргарита
За ним, они выходят в сад.
Окно раскрыто, дверь закрыта,
И полон ожиданья взгляд.
Отведай же, король сарказма,
Когда-то ангел, ныне бес
Ту сладость женского оргазма,
Что, право, стоит всех чудес!
Ты убегаешь? Без ответа?
Ты так пугаешься – ужель
Тобой осталась несогрета
Ее роскошная постель?
Тогда – в такси, с усмешкой сноба.
В который раз в обратный путь…
Ее ты вспомнишь, право слово,
Когда-нибудь, когда-нибудь.
КАСПАР ХАУЗЕР
Белая женщина в белом саду,
Ноги ступают по белому льду,
В праздничном зале качается бал,
Как я измучился, как я устал!
Имя-не имя, скорее пароль,
Кто для меня сочинил эту роль?
Маска Каспара отныне снята,
Вместо лица – пустота…
Старая хижина где-то в горах.
Там в одиночестве мается страх,
Там, вдалеке от воды и огня,
Темный отец караулит меня…
Белым туманом исходит река
Белой рекою текут облака.
Пьеса отыграна, близок финал.
Точку поставит кинжал.
Белые губы, пустые уста…
Нет у суфлера другого листа
Тают и гаснут огни на бегу…
Белые руки на белом снегу…
ПЕСЕНКА ЙОРИКА
И все-таки, мой Гамлет победил,
И, слава Богу, отомщен отец.
Офелия? Ее он разлюбил,
Но поведет наутро под венец.
Ей этой ночью грезится река,
И лилии, и брошенный венок,
А во дворце – прозрачная рука
И музыка невыстроенных строк.
А принц наденет шутовской колпак
И пальцами потянется к виску,
И может быть, завеется в кабак
Унять веселье и залить тоску.
Он выиграл – и снова проиграл.
Он победил – и снова побежден.
А во дворце готовят странный бал –
Для свадьбы – или все же похорон.
Луна взошла, все прочее ушло.
Холодный воздух непривычно тих.
Офелия, тебе ли повезло,
Что не тобой безумен твой жених?
Дыхание испуганной весны
Теряется в колеблющейся мгле,
А во дворце толпятся чьи-то сны.
И Йорик бродит по ночной земле…
ОСЕНЬ
Лунный запах, чьи-то речи,
Дни оплыли словно свечи,
Прягый привкус непогоды,
Несвободы.
Будет утро, будет вечер,
По ветвям гуляет ветер,
Выражает лишь движенье
Отношенье.
Этот день еще не прожит.
Кто-нибудь да подытожит,
Подобьет, печать поставит,
Позабавит:
Переливы в желтой гамме,
Пустоту в оконной раме
Он оставит как награду
Только взгляду.
Мы друг друга обманули,
Мы с тобою утонули
В ожидании беспечном,
Бесконечном.
И ни слова, ни намека,
Все закончилось до срока.
Пробегает рябь по луже –
Это к стуже.
ПОСЛЕ СПЕКТАКЛЯ
Оставляю пропуски, опускаю знаки,
вызываю в памяти чьи-то голоса.
В гардеробе пыжатся смокинги и фраки,
словно два столетия эти два часа.
Через два столетия смена декораций,
персонажи старые отойдут ко сну.
Только в тихом шорохе – отзвуки оваций,
то же предпочтение хлебу и вину.
Этих старых символов скрытая банальность,
видимо, наскучила миру – потому
кто-то вместо истины выбал театральность,
дав разнообразие сердцу и уму.
Старые служители погасили люстру,
в кладовую спрятали сны и чудеса.
Вечер завершается переходом к утру,
только не кончаются эти два часа.
ВИЙОН
Закат умылся кровью,
Бледнеет тишина,
И к ночи изголовью
Склоняется луна,
Потусторонний вечер
Акцентов не сместит,
И меж домами ветер
Свистит…
По улице шагает
Убийца – и поэт,
В руке его сверкает
Не рифма, то кастет,
И знает эта шея –
Накинута петля,
Не жалует злодея
Земля…
Прохожего прирежет –
И глазом не моргнет,
А после веки смежит,
Балладу пропоет,
Чужая девка – Муза,
Он ей совсем не рад,
Ему стихи – обуза,
И яд!
Он сам не понимает,
Что как и что почем,
От жажды умирает
Над кружкой и ручьем,
На виселице зреет
Уродливейший плод,
И радостно звереет
Народ.
Качается грабитель,
Сородичей смеша,
В последнюю обитель
Спешит его душа,
Зеваки с перепою,
Ворьё – со всех сторон,
Витает над толпою
Вийон…
БЕССОННЫЙ РОМАНС
Героем притворяется изгой.
Изменчивость играет в постоянство.
В который раз очерчено пространство
Бессонницы натянутой дугой.
И в этой части мира моего
Рождается иллюзия движенья,
Зеркальные тревожит отраженья,
Не предвещая, впрочем, ничего.
И женщина испуганно глядит
Из глубины стеклянного квадрата
И думает: она ли виновата,
Что кто-то в этой комнате не спит?
Ее черты мне помнятся едва,
Ее, конечно, упрекнуть не смею,
Я не смогу и, право, не сумею
Произнести замерзшие слова,
Но все-таки… Но сигаретный дым…
Но тишина… Но тонкая граница…
Беззвучно рассыпается страница,
Придуманная временем иным.
Бессонницы натянутой дугой
В который раз очерчено пространство…
Изменчивость играет в постоянство…
Героем притворяется изгой…
ЧЕРТОВА ЦЫГАНОЧКА
Ни веселья, ни печали…
Темнота ли, теснота?
То ли черти укачали,
То ли просто суета.
Не уснуть, не пробудиться,
Не запомнить, не забыть,
Не уйти, не воротиться –
Как такое может быть?
Было, не было, не будет,
Пронесет ли, занесет?
Ведьма взгреет, черт остудит,
Погремушкой потрясет.
Осторожными шагами,
Искривив усмешкой рот,
Он проследует за нами
От порога до ворот.
И слюнявит пастью клейкой
В небе звездочку жираф,
И скользит по краю змейкой
То ли саван, то ли шарф,
А гадалка все пророчит
То ли склеп, а то ли дом…
Черт резвится, черт хохочет,
Ходит ведьма колесом.
ВОКЗАЛЬНЫЙ ВАЛЬС
Осень идет переулками, серый рассвет поднимается,
И над кострами отсывшими – пепельная седина.
Топчутся ранние дворники, поздние птицы снимаются,
И на перрон проплывающий кто-то глядит из окна.
Падает с неба мелодия – старый скрипач изощряется,
А над вокзальною площадью – марша тяжелый полет.
Поезд отходит от станции, поезд в дожде растворяется.
Хрипло труба надрывается, в паузах скрипка поет.
Осень – пора увядания, утро – пора расставания,
Тихая скрипка срывается то ли в тоску, то ли в сон.
То ли мольба, то ли жалоба слышатся в этом звучании –
Будто бы кто-то надеется прыгнуть в последний вагон.
Все остается по-прежнему, мерно планета вращается,
И духовые торжественно славу кому-то поют.
А из последней инстанции жалобы не возвращаются,
Меж облаками вальсирует старый забывчивый шут.
ИЗ ОКНА
(Подражание Ходасевичу)
Бог не выдаст, и свинья
Стало быть, не съест.
Есть постели для спанья,
А для кур насест.
Есть немало чепухи
В сочетаньи бед.
Из демьяновой ухи
Состоит обед.
На скамейке спит старик,
Уронив костыль.
И грохочет грузовик,
Поднимая пыль.
Крики кошек и собак,
Сломанная трость.
Собирается в кабак
Очумелый гость.
И карабкается вор
На второй этаж.
Надоевший разговор,
Скомканый пейзаж.
Ошалелая весна,
Крики птичьих стай…
Созерцаю из окна
Обретенный рай.
ПРОЩАНИЕ
Из чужого прошлого сизой лентой тянется
череда дымящихся, пляшущих колец,
и нигде не сказано, что кому достанется,
никому неведомо, близок ли конец.
Чей-то голос ласковый в ночь мою вплетается,
Тихая мелодия щеки холодит.
То ли кто-то молится, то ли кто-то мается,
то ли кот загадочно на меня глядит.
Ах, какие, ангел мой, слышал я истории!
Ах, какие песни пел господин слуге!
Эти притчи старые, эти аллегории –
каждому по ордену, каждой по серьге.
Голоса минувшего слушать и разгадывать
символов и образов сумасшедший бег...
Что-то мне наскучило каждый раз разглядывать
из окна вчерашнего прошлогодний снег.
ДЕВУШКА-ОСЕНЬ
Лето еще, но деревья давно пожелтели.
Тянутся к небу дымов серебристые струи.
Ветер вечерний качает пустые качели,
Перебирает прозрачно звучащие струны.
Над облаками мерцают беззвучно зарницы,
Я прохожу по дорожке до самой ограды
Девушка-Осень, с глазами испуганной птицы,
Тихо танцует в тени деревянной эстрады.
Редкая зелень похожа на зелень патины,
Горечь костра добавляется в горечь озона.
Не удается закончить простую картину:
Падают листья не вовремя, не по сезону.
И улетают по ветру пустые страницы,
Я погружаю лицо в сердцевину потока.
Девушка-Осень, с глазами испуганной птицы,
Передо мною сегодня явилась до срока.
Что-то тревожно от странного этого взгляда.
Тени бегут по траве, добегают до края.
В желто-зеленой пустыне безмолвного сада
Кружатся листья, знакомую пьесу играя.
В призрачном золоте тают знакомые лица.
И опускает на плечи холодные руки
Девушка-Осень, с глазами испуганной птицы –
Память о прежней, предвестница новой разлуки.
ТЕМНЫЙ ВЕЧЕР
Не то чтобы тоска – скорее непогода,
холодные дожди, рутинные дела,
свихнувшийся январь с улыбкою урода
глядится в облаков кривые зеркала.
Забавные слова мне шепчет ветер темный:
"Вы помните ли ту хранительницу снов,
разжегшую костер болезненный и томный
истасканных надежд, состарившихся слов,
и выцветшую ночь, похмельную кокетку
плясавшую тогда у желтого костра,
внезапной тишины качнувшуюся ветку,
просыпавшую горсть седого серебра?"
Царапающий звук, рождающий тревогу,
листающий часы, стирающий года,
указывает путь, пунктирную дорогу
от точки "навсегда" до точки "никогда".
ИГРА ДЕЗЕРТИРОВ
Женщина видит сон:
четверо возлюбивших,
словно из ряда вон
вышедших, стертых, бывших.
Их голоса темны
и разговоры странны,
комплекс былой вины
им будоражит раны.
Здесь, в четырех углах
неуставной квартиры
прячут заветный страх
старые дезертиры.
Припоминают строй,
вдруг поредевший разом,
тешат себя игрой,
памятной по приказам.
Рано темнеет, но
скоро зажгутся свечи,
можно прикрыть окно,
можно продолжить речи:
Альпы, Бородино,
в Старом ли, Новом Свете
все остается, но
все достается Лете.
Белые парики,
выцветшие мундиры,
славные игроки
старые дезертиры.
Скоро рассвет, пора!
У горизонта чайка...
Как коротка игра,
как хороша хозяйка…
НОЧНОЙ КАРНАВАЛ
Гуляет непутевая судьба
От двери к двери и от дома к дому.
Кого-то избавляет от горба,
Кому-то дарит странную истому.
За нею вьются призраки гурьбой,
Качаются рессорные кареты.
Опутанные темной ворожбой,
Теряются подростки и поэты.
Над улицей спирали темноты
Вращаются колесами Фортуны.
Уходят музыканты, а шуты
Гохочут в бубны, обрывают струны.
Клубятся облаками над и под
Бессвязные, бессмысленные речи.
И увлекает этот хоровод,
Разлуки предвещая и невстречи.
А на рассвете гаснут фонари,
И звуки растворяются в тумане,
И в блеске неестественной зари
Куда-то исчезают горожане.
И плавают обрывки чьих-то снов,
Остатки снов, причудливо игравших…
А по дорогам бродит Крысолов,
Разыскивая спящих и отставших.
СКАЗКА
Вина прозрачная смола,
Бокалов перезвон.
Вокруг квадратного стола
Словесный марафон.
Болтают каждый о своем, –
Такая вот игра –
Иван-дурак и Бедный Том,
И Эльза – их сестра.
Горят лукавые глаза
И льется серебро.
Кладут шестерку на туза
И ставят на зеро.
Дела отложат на потом,
Гуляют до утра
Иван-дурак и Бедный Том,
И Эльза – их сестра.
Что ни парад – то маскарад,
А жизнь – водоворот.
Устав от нудных серенад,
От каверз и щедрот,
Я приходил в тот странный дом,
Кричали мне "Ура!"
Иван-дурак и Бедный Том,
И Эльза – их сестра.
А было это сотни лет
Или минут назад.
Пришла пора – иных уж нет,
Иным и сам не рад,
Но ждут меня в краю чужом,
Пригревшись у костра,
Иван-дурак и Бедный Том,
И Эльза – их сестра.
ЭПИЛОГ
И снова солнце на ветвях акации
Качается бумажным фонарем.
Деревья превратились в декорации,
Едва намечен сцены окоем.
И ждете Вы начала представления,
Расправили поблекшие цветы,
Но память возвращает сновидения,
Добавив им реальности черты.
Куда как просто указать виновника,
Поставить перед строем у стены…
Граница сна – граница подоконника,
Минуты сочтены и учтены,
Трагедия – а может быть, пародия,
Отыгранная некогда стократ,
Навязчиво звучащая мелодия
И утреннего кофе аромат.
Храни Вас Бог от прозы возвращения!
Казалось бы, знакомые места,
Но роли претерпели превращения,
И тексты не читаются с листа,
И те же, может быть, кусты шиповника,
И музыка похожа, но не та –
В театре постаревшего любовника,
В театре невеселого шута…
|