Юлия Кокошко
Без названия

Любезный господин А.!

Я должна посвятить вас в крушение замыслов, впервые – частью альтруистичных, проносимых мною по стогнам города, чтоб пустить – по гибкой реке ночи, что ни ночь – меняющей русло. Но вблизи ее берегов мой путь пресекли ваши люди, обобщенные значительной активностью. Разумеется, мои планы, далее – непроизводительные расходы, не менее значительны, единственное оправдание вашему активу – они не знали, что я спешу и где-то напрасно ожидают таких-то моих поступков, поскольку абсолютно не интересовались, и поскольку – каковы бы ни были замыслы, поступки – вторичны, ergo: бессмысленны. Тем не менее, они старались – о моей оборачиваемости. Об имени – дабы и впредь меня окликать, если им понадобится. Об адресе – если, покатив взором по прилегающему к их затее пейзажу, они не сразу меня обнаружат. О возрасте – чтобы знать, сколько еще на меня рассчитывать... не так неистребимо, как им хотелось бы, мне уже... например, тридцать семь. О профессии... я полагаю себя писателем, но кое-кто находит мой слог негуманным, большинство же до сих пор не нашло – ни слога, а ваши промышляют в формате большинства. Пришлось обратиться в ночного корректора, заодно выгородив себе ночь, и хотя наутро все полосы названной мной газеты подтвердили себя переносчицами ошибок из вчера в завтра, почему не обвинить – учинивших облаву на предполагаемого корректора? Но нищие – нищие оттого, что не замечают богатств. За чтеньем газеты – купечески убравших страницы перлов, не подозревая – что то и это слово пишется не совсем так... Они смотрят вокруг и не замечают, что мир не совсем тот, каков ими чтим.

Словом, перед вратами вечера, в глубине которых лезвия высочайших крыш уже сочились багрянцем, ваши находчивые служащие остановили меня и всех, кто имел несчастье оказаться в эту минуту – возле воздушного агентства, в вертикальные пролеты которого, в мелкую плитку, въелась самонадеянная прямолинейность дорог, попирая солдатчину здешней реальности, что как раз у этих стен и свыше больна передышкой – или непрочностью, приблудностью: ввиду близкого выхода из нее – в иную... Мы были взяты в кольцо – и назначены свидетелями: произошедшего, объявили нам, – здесь и сейчас. Нас вписали в порошащий листом памятник уличной письменности, дабы без конца выкликать – из прекрасно размеренного течения вещей (как редуцированными воздушными трассами, так и вдумчивым и несуетным заниженным дрейфом – к исходу). Но – альтернатива, омоложение! – неустранимые от повтора, странноприимные коридоры, прокатив полотно – по выселкам севших на картонаже шкафов и ящиков, многократно начищенных гнутыми шомполами, поджаривающими опись – на метущемся времени... преемство кабинетов – декор тот же, остолбеневший – и возможность снова и снова декламировать без помех, сан фасон – один задел, опасаюсь сказать – одну историю, поскольку смысл ее – скорее, не тот, что пресуществует и всегда актуален, но – по счастью, выветривается на втором же витке, чтоб опять... и так далее. Хотя, подозреваю, если за провожаниями исходного материала – за течением вещей – я нашла бы слова удачней, укрупнив образы, уменьшив размер котлет, взяв след иного конфликта, и возможно – другой, более оправданный финал, сочтя прежний – разминкой... перейдя из корректора на производство... ваши поисковики не оценили бы моего мастерства. Но поскольку на стогне возле закатных врат мне был голос – жаждущих тождественности полос или еще искрометней – чересполосица! – я заметила лишь полустершийся круг: непрочное чувство лета, гудки, крупные образы автобусов, готовых сорваться в аэропорт и выше, тушение города – то есть центрального полигона – и вспыхнувшие горизонты, обрыв связи... забыв подровнять эти поступления – в огульную тему. Да, над ступенями остановки – вертикальная тяга, искажающая формы, соответственно, наплывающие – на время... Теперь, если вы, как всегда, настаиваете, я могу вспомнить, точнее, свидетельствовать – следующее.

В указанный день лета Господня... здесь поставьте приятный вам номер, за ним – зал воздушного агентства, и в стечении склонных к полету персон – безоглядного... что скорее – не ущемление интерпретатором храбреца или оголтелого единоборца – с диктаторами, стихиями... но представление – зачерпнувшего в странствиях через тридцать сколько-то перемен земли... услыхавшего с косогоров лиловеющего амфитеатра... или напротив – с амфитеатра лиловеющих косогоров, что не стоит оглядываться куда бы то – и на кого бы то... поступок столь плоский, что боги не обойдут его карой... в отличие от ваших поощрителей, господин А.! Словом, в полосе летающих – безоглядного триумфатора, но скорее – отверженного, константный цвет – после бури, или золотой: приближение к всеприемлющему югу, грация освобождения, освобождение грации... И на преисполненном уже южной обетованности лике – отрешенны или чрезвычайны – стихии глаз. Как чрезвычайный костер ночи в лесу, возможно – в лесу прощания, в крайнем случае – в ночи многоукладных переодеваний... косогоры не исключают ощущения леса. Безоглядный тоже владел длинным планом, ибо сразу был у международных касс. Комментарий мелькнувшей в криволинейном проеме жизни – в подношение кассовой барышне, ломка боевой раскраски, шествие улыбок... Но впроброс: все – мое барство, беседы с собой... Здесь же: конец солнца – на обозначенных кем-то под стеной чемоданах: крокодилова кожа, глобулярность, запекшиеся швы... и между разменными именами пересыпающихся из полдня в полдень городов и новостью молодых смехов – за примкнувшим к угловому кафе столом – хохлатая, феноменально старая дама, сосредоточась, занося в растянутый словарным запасом рот – пирожное-с-ноготок. И еще – впроброс горы чемоданов: как определяют, хорош ли медведь, поучал меня мой друг егерь. Хороша ли, обширна ли – куча?..

Но кому-то чудится на безоглядном – мерехлюндия ночного костра, а кому-то – на месте кассовой барышни – Парка с ножницами. И тот, кто мечтал улететь, не улетит. Если рука, позолоченная югом или хрустом скоропреходящих бумаг, наткнулась на слепое препятствие – жест избыточен, как и успевшее полужелание: один билет в... ствол дороги, дерево дороги, ускользающие ветки... пауза неприлична. Напуск вопрошания, просеивают имена... Если кто-то надеется быть посвящен – в чудачества ночных костров, в демонстрацию – каковы, уже поздно: безоглядный забыл ведущие намерения. Будущность – рыхлая, читайте свобода... распознанная – сравнением, то есть – оглядкой и... и так далее. Еще несколько избыточного... прерывности, многодневного единоборства – с четырьмя стихиями, с пятью чувствами... что-то – у глаз, то ли зрячих, то ли отразивших внезапную эвакуацию переправы. Но мне кажется, господин А., вы хотите подвигнуть старателя на полоскание фактов – конкретики кретинов, на неприкрашенное перечисление и, конечно, скептически примете, что я вижу много больше, чем развернуто. В любом случае, безоглядный потерял отчеркнутое свободой или изгойством лицо. Последнее включает в себя: потерянную волю к предметности, творческий потенциал, он же – кризис... Дорогой мой, вздохнул оформившийся администратор агентства или церемониймейстер, как вы косноязычны и неубедительны! К счастью, я чувствую аудиторию и говорю на ее арго... Составилась коалиция, читайте спасение, облик – ввиду ускорения – эклектичен, трехлик: церемониймейстер, озабоченный остроугольностью собственной проекции, иными заточенными или цокающими моментами, кто-то улетающий – чрезмерно пернат, плюс – в тускнеющем фонаре окна – Парка, тускнеющая в барышню. Посажение безоглядного – в ожидающие, нащупывание в кавернах его одежд – дальнейшей драматургии. Но звучат кандалы времени, все ощущают скованность, стремление вырваться – к себе. И взяв первую же отсылку – возможно, к иному ареалу событий – звено цифр под наименованием Полина, и устранясь от глубинной разработки, дают немедленный звон. Впрочем, сразу имеется движение – слышимость. О потерявшем память, о скатившемся к пассивной жизненной позиции... Редакция описания безоглядного, блокирование литот – или просто редакция... меньше прямой речи, мне скушен гул! – но мольба, и внештатно – ветер, гуляющий вдоль колоколов: о, если с ним что-то случится... объявляйте – непоправимое, остряк-церемониймейстер, вострубите великие сокрушения: вас распнут! Сгруппируйтесь, пока за клиентом мчатся, что – неуклонно, вы позвонили... как вы ее назвали? Именно Полине – уже в лифт, нет, скорее – в автобус.

Ни сомнения, господин А., что названная Полиной, чей локон, между делом, почти пунцов, как гнев богини, а лицо, назначенное нести остуду чьей-то скорости или страсти, оправдывают взрывы: скорость страсти... например – к спасению, к безоглядному почти южанину, благородность помысла и объекта корреспондируют или варварски смешаны... что названная так уже стояла у древа дороги, расколотого обратной перспективой, диминуэндо, против солнца, сходящего с выгона – ей навстречу, лавируя – между вприглядку и ощупью... Точнее, названная Полиной уже воздела палец восхищения – проносящимся мимо образцам лимузинов, чтоб – какой-нибудь... Но – удар, аффект, погоня за акциями спасения! – ее рюкзачок, и в нем гонорар за автопробег, вдруг упущены – в безотходной спешке или в такой же редакции... не поручусь, что она оглянулась... в карманах же – ключи от каких-то трех дверей. Возможно, и гонщики, завлеченные в спасение, так страстно олицетворенное, автоматически или единовременно экспонируют бескорыстие: благородность, но окрас подчистую отведен – безоглядному. И время обольщений и остуд, и время возвращения вышло. На счастье, воздушное агентство – еще по эту сторону мазкой реки ночи: семь-восемь маршей, и перед названной Полиной уже отверз входы автобус – правда, чуждой направленности, зато предлагая – пиковый прессинг и возможность зайца, а двумя вехами дальше – и множество возможностей.

Но у перекрестка отвес воплощений вдруг сносит – к началу песка... война моторов, дорога пресыщена, автобус пригвожден – к депрессивному месту спасения. Исчезновение дверей – вот что развращает умы! Прямолинейность неподвижности, в поддувалах человеческого – факелы зноя... И бок о бок с прозванной Полиной – для неуемности – гипертрофированный льстец Вакха, кочуя – в четверть ноги и везя в зеве – козлиную песнь и смрад. Дважды и семижды восстановлен названной – и поморожен яростью. И – разливающаяся где-то впереди, в воздушном зале – беда, приступая к чадному поеданию чад. Все заволакивается, коммуникации уходят в молоко... Но в замыслы вкраплен – достаток! Предводитель автобуса внезапно вышел – на продувное, визгливо-изворотливое, взяв вскачь – вдоль перламутровых червоточин трамвая, и не домчав до конца войны, но – до полуманевра, полунеправды – над схваткой... точнее, поперек – прочь, в почти невидную и произвольную просеку... Однако домы в новых параллельных рядах, извергнув начала и концы, вдруг потянулись превращаться друг в друга, и полотно раскрылось – как безутешный тупик. Но избавитель автобуса, заподозрив в хватках и коловратных вывихах – выпуклую ошибку, бросил колеса – наперегрыз. Треск лозы и розги, камнепады... провальный двор или взвившаяся жимом ужаса арка и – свобода, свобода! В самом деле, господин А., сей отталкивающий вездеход уже катил по бульварной стогне, имея вдали – сложенные из предвестий врата вечера, и какие-то темные следующие врата. А еще через несколько вязких кварталов наконец бросил запал – и дал остановку. Увы, весьма отрешенную от воздушного представительства, ведь маршрут был лишь на четверть – нужной направленности, но размежевался и с этим земным значением. Наскучив соседством с козлинозевым, смердящим, точнее – ужаснувшись своей внезапной отброшенности от пункта устремлений, названная Полиной сразилась за возрожденную дверь. Явленную слишком заранее – слишком издали. В чьей призрачной проекции ошеломляли младоездоки – или группа скандирования: кто виноват – или что за номер? Куда летим? Но анемичные, отравленные миазмами те, что внутри, нетвердо знали – куда им хотелось, но не имя бездны. Хотя уже расправляли грудь и твердо склонялись – продолжить, но именно туда, куда влеклись желанием, чем – исчислить участок терзаний, веруя, что заблудший еще возвратится – на стезю. И дальше, дальше, дальше... и следующая передышка – действительно почти там, где назначена, тем не менее – еще уклончивей от агентства воздуха. Не странно ли, господин А., что все попытки приблизиться к версионному объекту оборачиваются – нарастающим удалением? Притом – совершенно бесплатно... Словом, кое-какие пробочники сошли – и опять просеялось преддверие двери. И уж тут-то названная Полиной педантично подстерегла мерцающий проем. Правда, теперь избавитель, убегая чрезмерности и новых нашествий, вольно определился – между остановками. Посему от следующего транспорта, а именно: обратного, названную Полину отделяли еще два квартала. Отблеск надвинувшихся вечерних врат объял их – шипящим, длиннофокусным пламенем. Все коробилось и редело – или взвивалось и разрывало воздух, столь впечатлительный, что поглощенный – гарью и пряностью чужой дороги. Но если кто-то оказался на знойно начертанной – другому, отчего же по случаю – когда перспектива закорочена, как пороховая бочка, перемежаясь – экспромтами ада? Когда сонм висельников теней – напоказ безземелен... точней – ни прохлаждающей тени не легло в горихвостах-кварталах! Ну, разве – присыпав кромку, отрывистое: лиственное или пальчатое, брошенное – издалека: натянутое через мостовую... кстати – с односторонним движением, и чтоб задуть, наконец, облыжную линию – и начать приближаться к эфирному агентству, стояло и вырваться – на реабилитационную магистраль, то есть прошествовать сквозь пламя – на склон. Вознося на себе груду прилепившихся терний – и всю дисгармоничность пути или растительного орнамента, плюс – сплющившую и режущую гортань жажду. Но названная Полиной, ожегшись и укрепив дух свой, преодолела и взошла... И наверху, представьте, господин А., вдруг обнаружила себя – в двух шагах от собственного дома! От блаженной, уже, практически, полуизвергшейся – воды, воды! Ибо улица хоть и манифестировала штуками влаг, лазурных и сумрачных, но обтекаемо и сверхпрозрачно – другим... Вернее, от ощущаемого почти тактильно так назревшего вспоможения – в членах дома или в полуприметном ящичке, в полунезатворенном увраже – с сообщением дальнейшему спасению отточенности и продольности! Фронт колебания, торг сомнением... и названная Полиной торопливо повернула к дому.

Между тем, члены его отсутствовали. Но, не выйдя на пособничество, и не успели к спасительнице – с мешковатым неразрешенным, и скорей разошлись створы тайных закладов. Широкие скоростные струи: пуганная овечья нога, руно пузырей и очевидная заболоченность... И столь же стремительная – обратная дверь. Но внезапно – некий сторонний шум, открывая ретроспективу и скорую дичь... И, поддавшись искушению любознанием, названная Полиной – обернулась. Комната, стоявшая за дольней, как старая линза, прихожей уже теряла состав, умонастроение, крепь. Карта окна, возглавив нестойкость проекции или обреченность грядущих пространств – на сиюминутное, с шипением поглощала – истекшую здесь, сейчас алчбу, видение вод. И в зазоре меж праздной широтой и сменной долготой рамы – на стремянках – демоны с демонстрацией студенистых дерев, и в комьях, и взапуски – их призвуки и подголоски... Говоря попросту, господин А., тропы вышние стряслись гневом – и пустили падать и раскатываться гору грозы... или сокрушаться и выпукло эксплуатировать свою природу. Не может быть и речи – о заутюженности струй, то есть о прямоте или хоть стройности, но шли – руины дождя, не своды, но частная мулюра и щебень капель... Отрешая от верхних галерей и форума, проливались титанические обломки лестниц, парапеты и переплеты. Полусмытые стогны, доплеснутые – разрушенным или деморализованным силуэтом, вскипали бессчетными вариантами и не искали остановиться. Досаждала на бреющем полете огненная консоль, тяготела к складчатости, к представлению трубами тут и там волнующего безвидностью судного оркестра. С каковой ущербностью могли бы печально обнажаться в горе и шпуры с динамитом, но эти сверкающие пусть останутся для вас, господин А., недосказанностью. Как мачтовый дождь... Как для нашедшего в раскрытых дверях невозможность исхода – что-то недосказанное об умножении и усилении вод, об отворении окон небесных и формуляров бездны. И действительно – анонсированных... вернее, настигнутых недослышавшим – лишь сегодня утром. Что и подвигло его – к прихвату зонта, ныне упокоенного – в рюкзачке, ныне похеренном – в редакции, за тысячи миль... или за пять – котловина однородна, а также – к рекомендации всех оставшихся в доме зонтичных – всем членам дома, и налицо: кроме стационарной, иной защиты от истребляющих плоть – с угнездившимся в оной интересом: страстью и скоростью, или – всю... впрочем, кто склонен к гигантомании? Суть – текущий день смятения, а не веселых восклицаний на горах. Как путанны времена и недомолвки... Могла ли спасительница, восклицаю я, одолжить купол – по ту сторону стен, если до развертывания смятения не желала сноситься с потусторонними обитателями, кстати – ближайшими соседями? Каковым одолжением пресечь указанным шептунам – насущное: их стертые прогулки на смытую передовую? О, боги, боги, как комковат и пресен хлебный горб злосчастья... Чтобы продолжить или упрочить спасение, предстояло – окурить плотоядные внутренние объемы дома, их ежедневное убранство. Но если взять принятые спасительницей операции – вразбивку, господин А., не натягивая скоплений или сцеплений, каждая – естественна. Апеллирую к собственным практикам. Однажды в ночи некто заблудший, с раструской неделимого дискурса, едва не снес мою дверь, точнее – едва снес, вожделея шагнуть – сквозь. Но постепенно, построчно к нему спустилось кафкианское откровение: данный вход начертан – другим, но не ему. И встала тишина. Однако месяц, и два за ним меня устрашали бездоказательные полночные тамтамы – плюс непереводимое слово. Но верно ли, что некто в апогее регулярно толкует мой портал – как свой? Что в чьем-то отсеченном сознании, или в перечне реквизита – или в главном – двери совпадают? Возможно, в иные ночи являлись – приписанные к моим дверям, хоть я нахожу – зря, коим разночтением мизансцена и не дается. Словом, не вечен же поиск грозой – новых выразительных средств, не сошла бы – неузнанной... как воды местного значения и несколько опасных подвижек вспылившей балки, и выгодно ли спасению – вымывание (выжигание, глушение) фигуры спасителя? Правда, тормозной путь роняющей описательность затянулся – до сырого и разболтанного... Но наконец, о! – форсирование продолжения, повышенные активы двери, включая былую открытость и новую проходимость... Меж тем, на лестнице был обнаружен спасительницей – скачкообразный пришлый, в промельке льющегося одеяния – или в победном раскате двери – сместившийся в безвидное: от окна к большой мусорной трубе. Но если тоже увлек плоть – от истребления, зачем – к жерлу с разукомплектовкой жизнедеятельности, к ее критической струе? Да не поблазнится жизнь – медом... Вернее, к чему – на столь превысившем волну этаже? Хоть платье пришлеца уже заражено текучестью, а летающий гнев скатился к нескольким перифразам, сравнимым в ваших служащих, господин А., – с замороженными в банках счетами. И выставить дом злосчастья – бесплотным или бесчленным, когда присутствие неузнанного – само хищение! Смыслов, предметов...

Здесь стон и скрежет зубовный. Ретирада спасительницы – в уныние, в узилище – и второе многоугольное окуривание.

Не будет ли дурным тоном, господин А., свидетельствуя имущество времени, представить – событийный ряд интерьера? В конце концов, времянки – дом радости, дом вздохов, дом шатаний... Ибо бесчисленный прецедент, он же – традиция... Итак, отлив совлек окно, и прежде – недальновидное, но более – ни тучного, ни плодного, особенно голубого, и в светильниках дня и ночи – совершенная чистота рядов... каждая из сторон заявляет о крупных потерях другой стороны. Обруч маниакального сияния обкатывал закованный в железа реквизит, вдруг вскры­вшийся – и на иных кругах нежданно. Заточенная от стола к столпу пята – неуязвимая фракция паладина или язвящего утюга. Кофейный тигель, меднолобый и длинногубый – недоглотив запекшийся потрошок бессонницы... Гнутая судорогой и павшая в пене ложка... К ним – сахарница, опрокинута до сарказма – от нескольких домов тоски. И, наращивая срок и все удлиняясь – лобовые ножи, булавки, ножницы, циркуль с черным грифельным когтем – безобразная мурава несов­местного и расходящегося. А также, расходившись блеском от всех застав – или от домов белого каления – шпингалеты, засовы, снопы решеток. Преследующий трамвайные дуги – гнус искр, брошенные тут и там рельсы... Хаотичные вспышки колец на птичьих лапах и чьих-то бессчетных пальцах. И, слепя и неукротимо вращаясь, сверла скорости и азарта – и неповоротливые сейфы со странами света. Воздух, шествуя сквозь домы – толпой, то и дело сошвыривал дверь к стене, и в коленах окна немедленно – точнее, стократно – разлагалась пропасть. В каковую – со слетанностью влюбленных дев – выбрасывались шторы и, забыв отсняться... и обмочившись... или уносились изобатами – картой отчаяния... По крайней мере, сей же час хотелось – ослепнуть, ринуться – прочь... И – куда? В бесчисленные створы ливня? Ах, да – отнесен на непроявленное время и не отстоявшуюся дистанцию. Впрочем, и дверь, открывающаяся каждому – на дуновение, тоже – из дня открытых дверей.

Но – очередная попытка педалировать тему: проводку спасения... Увы, неузнанный опять нашелся – и поразил несмирением с открытостью форм, их разомкнутостью и переходностью... по-прежнему – к соплу с гашеным жизнепродуктом. О, если бы названная Полина имела отвлеченную телефонную связь! Минуя досадные бреши в среде: распадки, засады – и колотые шулерским треском атласные колоды дождей, пустить спасение – его интродукцию – по проводам... Пустить по водорослям – каблограммы... Но определенно требовалось – сойти к таксофону, или опять – оставить дом. И третье задымление... Меднолобая мера ушла со стола – в отрыв от мозглой композиции в железах, и вновь оскандалена – перешипевшим ее черным порошком.

Между тем, господин А., я настойчиво вопрошаю себя, что тяжелее: составившие перечисленный дом вещи – или составительница-беда? Возможно, первые принадлежали сразу многим домам – в горизонтали и в вертикали, и названная Полиной не являлась их полноправным координатором, участвуя в них – касательно, но скорее – лавируя между и мимо, тогда как беда иссекла в избранницу – ее? И чем ближе свивалась из выбракованных деталей, обломов, стенописи, тем надежнее представлялась – только ей? Разумеется, так же циркулярно принадлежа – и прочим домам, заронив на той и этой стороне глаза и уши – плошки под каплющее с протекшего потолка время... Вернее, господин А., я задаюсь вопросом: что побудило меня свидетельствовать – именно эту постройку? Дом правдоискательства – с неприглядной ассиметрией железной поделки, что могла бы легко разойтись – в прозрения повседневности. Ибо шаг – и открываются корпус обобщений, студия гневных отповедей... Хотя не усомнюсь – как в отсутствии там маринистов, так – в свете непереходной, сумбурной воды, или – в выжигающе-липком, мародерском токе полдня, в коем всякая субстанция если не исчезает навзрыд – значительно опадает. Там же, часть обителей и юдолей спустя, из кроны потолка – монотонная ростепель глянцевых почек и крыл... Излияния позиционные – с тумбочки, с бруствера или – из плошек времени... с тех и этих граней, бликующих – на повороте в зеркала... И за всходами полночи – опрокинутое во мраке ателье мрака и, с грохотом прокатываясь по притолоке, зарницы геенны или – поверите ли мне трижды? – новозацветшие пламенем балки, сметенные беглецами ночи, что бросают железных львов – в угар, в офсайд – прорваться к вратам утра. Но нечто мною упущено... Осыпавшийся ли наземь – дом дорог, бывших – несущими? Мания или навязчивость руин, сбегающихся из огня и вод... из загнанных в домы деревьев, гнутых – на колени, на поглощение на руинах деревьев чьим-то телом – меньших тел. Или больших – в секции... На поглощение тел снами, с воспроизводством – из сна... Но занявшийся между быками тьмы – дом умножения вещей... повторности, бега в мешках... что за лицованный ранжир! Не распыления замысла, но – разрастания опыта... С клубящей дорожной пылью музыки, ее занесенной в зеркала – жантильной бижутерией... остекленевшими слепками из каких-то представлений, возможно – идеальных... С занесенной на стены серией линий: разделительных и недостоверных – вперемешку с божественными протоками. С серией набрякших багрянцем – или галошницами – луж и плывущим по зыбям диагональю – сожжением книг, отраженным – неприсутствием одной за другой... Как представленная в руинах – целая половина мира... прошлая – или провиденная грядущая? В общем, заменяем перебои – жесткой фильтрацией видимого... зачисткой местности. И потянувшиеся из половины мира, той – или этой, транзитной – поручения: новых сожжений – с репетицией на кофейных зернах, бумажных гильзах... удостоверения резцов и кисти – в новой линий, извлечения нотации – из музыки случайности...

Но ужели я заблуждаюсь – о невыходе буквы, о неясности, точнее – неточности писания: о дыме... Или – о предпочтительностях, о соразмерности семи и десяти манипуляций спасения – семикратно и вдесятеро? Достойны ли оси – конфигурации случая, фильтрованные от правды жизни? Возможно, превосходство целого – на стороне нетрадиционных ценностей?

Кстати о музыках, господин А., о расширении некоего времени – от интриги пространства до звукового трека. Кто-нибудь узник, томясь и углубляя дом все новейшими углами, вдруг – в каком-нибудь неустранимо пятидесятом... Или – ухо к земле. И слепившиеся в отстойнике – бомбы, плановые волнения шахтеров, разброд и шатания, перегруппировка сил... Зачумленная великой хулой посевная улиц, где ничто не строится, кроме – ночи, когда мы пять лет нижем тюрьму, укрупняя камеры... что ни год – до крупнейших сроков... в каковые – футбольный матч заключенных – с каменщиками, пока вольными. Победила команда “Воля”, но проигравшие заключенные... нашему корреспонденту: их засудил судья... всего интервьюируемым – на скамье штрафников... сто двадцать семь лет, тогда как победителям жить – всего... Пуск в эксплуатацию, обкатка в смоле и перьях, курсы валют... из Англии – на единственный концерт, и мы с мужем имели счастье, то есть ужин с великим маэстро, свидетелем – тсс! – о чем нам – всю ночь и утро, всю дорогу в аэропорт... Я уже – ни слова, а муж – в подробностях... граничащих с... Но муж – умер... экскурсии в свободные камеры – всем желающим... Круг подозреваемых, свист погод в срывающихся штормтрапах, голый вокал...

Но за упущением времени – в единицах плошек, линий и гильз я, кажется, упускаю – границу, вернее – завершение предсуществующего, или – другой неотступный порок. Кто-то рвется – усердия, страсти и скорости... Но чем меньше тянет время, тем скорее оно – обходит. В общем, сроки, измеренные нами – летающей горой гнева, в самом деле закрылись. Между тем, низложенное ими окно, против ожидания – не восстало в прежнем блеске. И когда некто – в стеснении стен или духа, например, названная Полиной наконец догадалась снестись с циферблатами... О да, и врата вечера, и за ними снова – раскачавшийся, перекушенный ветром скрип, выхлопы щеколд, безучастное струение цепей... И если ждать света – то из метущих низовые золотые поземки расщепов утра. Или – из собственной души, что, конечно, надежнее... Эфирное же агентство, от коего до сих пор отлагалась речь, и при всех споспешествующих его концепции сверхсроках – уже два часа как...

Настоящую историю, досточтимый господин А., где ключевое слово, как выясняется – сроки... что сложились из праха и ушли во прах, совлекая с земли – навсегда просеивая из глаз наших... и нет больше сим блаженноликим и безоглядным – части между живущими... ибо время спасать – и время отступаться... и нет больше глазам нашим – манны... черновой вариант я и дарила вашим костюмированным служащим – на стогнах у врат заката, обличая коловратность натуры и не успев в походных условиях – к своему мастерству, застав героев – не за раскрытием образа, но – в цепенящих выходках железа, в суглинках, на дневках сов. И не поручусь, что в перипетии не впечатлились, вне воли автора, его собственный гнев, влетевший в гору, и невозможность продолжить путь и воплощать назначение... время противостоять – и время потворствовать лицу закона... Но ваша униформа опрокинула на меня торговый ряд вопросительных предложений: могу ли я убедить их – в каторжном чередовании вод или врат, и в вечной превратности стогн заката... разбереженного в моем слове и усилившегося там же... Зажечь – грозой, не собранной еще – ни горой, ни мышью, и непроходимым агентством воздуха, чья многосторонняя открытость... как открытый мне в сотне линий, обморочивших улицы – линейностью осуществления, или – в стае улиц, нахрапом преследующих гребенчатую линию – вызревающий пост: постылость, прозелень... в зените которых некий предводитель, а душой – попратель общественного... и так далее, как открывшийся мне в изворотливости, то есть эпизодичности натуры – в рассрочках стен – казус: кто-то, всухую входящий в зеркало, не может перейти дверь... в виду которой – обрывочный, половинчатый персонаж, не отвечающий – ни владельцам двери, ни сюжету, но возможно, вне воли владельцев – вписанный в щемящую... Чему я нашла, что стогны зажжены зноем, как котел, поддуваемый ветром, и если в сем мгновении нет грозы и горы, – клянетесь ли, что той или этой нет и в следующем? Ибо при гласе поэта и деревья отклоняются от захваченного вчера ствола, и река изрыгает себя из новой урны, и горы теряют тяжесть в подошве... Имея же на руках обстоятельства, даровитые – для отражения в коптящем прогале двери... Однако те, кто взывали к моему свидетельству, вдруг свернули куплю – пресыщенно объявив, будто я показываю не совсем им нужное... что на площади, меченной – эфирным агентством, случилось... и, опуская голос: иное – иные события и участники, другие разбуженные силы, не тот хронотоп... Но возможно, господин А., оттенить в моих показаниях – не забвение приоритетов, но – чужих интересов, точнее – беспристрастность, не композиционные всплески наяд, порожистость и мертвую зыбь, но – странную бечеву реки, их связавшую. Хотя ваша массовка не осталась глуха и к моему тексту – походя любопытствуя, что случилось – с тем явленным в первой коллизии, определенным бурей – не то в триумфатора, не то в расслабленного, почти безоглядным – и почти отлетевшим, но зачерпнувшим поворотом головы – иных свобод, и глазами – всеприемлющей, как им услышалось, ночи – или юг таких же костров, ища случай – вписать его в уличный письменник. Чему я заметила, что столь же непроявлен – и тот пришлец, кто инициативно и расточительно обнаруживал себя – в сени большого сопла с мертвенным, не позволяя назвавшейся спасительницей – свершить спасение, и между делом – меж опрокинутыми урнами многих рек – возможно, всклубивший и более высокие бури? Мы, право, чаще не предполагаем, мимо кого проходим – и кто минует нас, но обычно остаемся в неведении – и после. А что, если сей льющийся и был – тот, кого надлежало спасти? Или – совместился с тем, первым: в устойчивых членах – или в скудном перечне, где – две и больше так и не открывшихся выше двери... Хотя бы принять из преломляющихся и несносных рук его – значительную или каплющую ношу, из глаз – усиленную кострами тьму... Наконец, вырвать из подражательных уст – продолжение истории... Но если история – не та, к чему – продолжение?

Тем более, начало – безвременно, а середина – изменчива, как русло и ложе ночи, за чьими бродами и поплавками венков, и подмащенными маслом луны переправами некто герой вдруг предстает сотоварищам – трагически, неразрешимо другим. Вернее, как будто совпадает – со следом вчерашнего, с его вероятностью – или с ее изъяном, и с раскроем движений, раздражающих – двойной линией: чадящих – тенью... посему и медлят – на перекатах печали и камней, меж каменьями и жертвенниками... Не утверждаю, что лик другого – лоза весны или золотой прелюд, словом – зарница, и полуиздержанные одежды превращены – в светящиеся... Но некоторая бесповоротность – против некоторой безоглядности вчерашнего... Но постоянно слышимые сегодняшним – в отличие от тугоухого накануне – перезвоны волнолома, идущие в караване острова, гвалт дельты, словно в излучинах ночи он обрел совсем другой язык. Все же сокровища – домы, железные утвари, двери – и, столпившись за ними, выгнув шеи – изваяния водоносов, и выкатившись – баклаги с вином, а также – водокачки, шлюпы и прочие фигуры – кому-то отказаны... с сожалением при их обсервации – что выросло, то выросло... В общем, кто-то кого-то не в силах узнать: окружающие – героя или... et cetera. К чему длить – не ту историю?

В последнем же разочаровании ваши затейники сообщили, что вряд ли посвятят мне свое дальнейшее общество, что, увы, еще не продуцирует – моего освобождения, но – препоручение высокопоставленному господину А.

Но поскольку, ничуть не подозревая, я таки представляюсь – в некоем единственно достойном, хотя весьма растянувшемся сюжете, я готова подарить вам, господин А., новые захватывающие подробности. И если суть от меня сокрыта, возрадуемся моему непредвзятому взгляду, иллюминирующему в нашем двоящемся и слоящемся секторе – на деле, возможно, пустыне – какую-нибудь отлепившуюся деталь, усеченную – вполтела, в четверть ноги – в моем сюжете, чтоб, возможно, украсить – незаливистый ваш. Скажем, множество севших на ваших музыках авлосов, принятых мною – за отвлеченный валежник, дреколье, в коем – и повсюду вокруг – бессчетно пышут дыхальца и, здесь же, брошенные кожи – или содранные здесь же и съежившиеся тени. Паучий куст, арапники стеблей...

Но, вполне вероятно, мы были назначены в перлюстраторы – пролетающим многовратные стогны почтам: затмившим золотыми перьями свод высочайшим вестникам, молнирующим – грозовые вести, и разброшенным по кварталам – листовкам окон, и военным треугольникам фронтонов – и птицам, вьющим и длящим в них – страшный курсив. Наконец – воздымившей меж кутерьмами крыл и блеснувшей меж скатившихся с гончарного круга на обжиг недолепленных облаков – вертикальной тяге: переходу... Поставлены в смотрители – атлетическим, ростом и возрастом во многие человеки – деревьям, с шелестом развернувшим над стогнами чертежи почти готовых летательных аппаратов – из восходящих, ветвящихся и учащенных до неслышных пределов трубок, присыпанных по ординару большой земли, по фальцу отлета и растворения – миллионом листов с отдельно вычерченными узлами. И, не позволяя пространству залить их, ярусом выше – зонтичные, то есть вторая стража, гроздья сигнальные – колер солнце в агонии, и зубчатые – цвет звезда. И над ними – третьи: сновиденные, как свадебные селения ночи, хороводы фатально белых цветов, и еще – сверх сходки сомнамбул – четвертая стража, разлистанная – новым солнцем... Все те же, господин А., мильоны точечных листьев, но уточненные – облепившие ковчег лета, неся в своих раковинах – возлюб­ленные им краски... наготове – из лето в лето.

Или я нахожу, что мы были свидетелями – сумятице особенно обоняемых пред грозой призраков, точащих ниоткуда – розу, вербену, мускат... Сверкнувшим будто ни на ком, но сразу в три нитки – бисеру комаров и зацепленным за невидное, но многослойное и чешуйчатое – серьгам ос... У эфирного же агентства –укрупнившимся портовым автобусам – на грани расплющивания скоростью или свидетелем-кубистом... Облепленному блошками звонов трамваю, подвозящему враскачку – дребедень дребезжания, вернее, рассекшему заревым бортом – течения лимузинов, развернув половину – во вчера. Догоняющим те и эти – новым почтам, впившимся в тело трамвая и в крупы автобусов и садящимся на стены, славя веселящие табаки и влаги, затаившие в ряби – зверя, турне по Европе, иммиграцию в Канаду, маня на летние распродажи по сказочно падшим ценам и на лучшее шоу стиральных машин, зазывая – в счастливчики-абоненты сотовой связи, многослойных дверей, шкафов-купе и домашней сауны, в блистательные владельцы кожаных курток – и прочие молниеносные марш-броски в сердцевины бытия... Паруснику тентов, метущих на выхлопах в улицу –перченный, жареный, мясной, кровавый аромат... Или – листам аканта, обмахивающим взопревший меж башен фриз, и укрытым белизной гипсовым ангелам в поиске душ: выдвигая над тротуаром один за другим – груду старых балконов не то с флоксами, не то с астрами, или груду старых пеналов со стеблями цветных карандашей... Наконец – вставшему под ними на тротуаре каркасу полуосыпавшейся телефонной кабины. Опершемуся о каркас двери пепловласому, краснолицему мирянину и – в переплете – выщербленной ознобом жене его, полумуслиновой, полузамусленной лепетом – в гнутую от уха до уст трубу: –Уж простите, что беспокоим, пропал наш сыночек... Мы сыночка потеряли, извините нас...

Словом, мы назначались в дозор – у врат заката, у врат пламени, за которыми встали дотлевающие руины дня, и вдали, на косогоре грозы, почти в небе – следующие белые и кирпичные домы в огненных стрелах окон. Затертый меж них акантовый фриз, альбиносы-ангелы с грудой балконов – и эфирное агентство...

Но те, кто пресекли мой путь, и допрашивали, и внезапно утратили интерес – уже смотрели надо мной. И один из них был ликом широк, как лев, и волосом густ, как покров: саранча бликов – от сияния мира, от зияния астрала... а другой – нитевиден, как сумрак, и безотраден, как волк, и впутан в деревья, а третий – со свалявшейся песьей головой. И обронили мне вниз – нет, кое-кто не умел свидетельствовать нам, и положат его видения вместе с ним, под плоский камень... И за то, осмелился взять лиру, флейту, иглу... за это вступивший во владельцы солнечных стрел и в беспощадность господин А...

Et cetera.

Кстати об уличном письменнике: возможно, как говаривал самопровозглашенный президент одной самозародившейся республики, эти документы или не существуют – или не выдерживают критики.

1999