Андрей Козлов

ЁЛКА В ГОРКАХ

Мария Александровна очистила с яблок кожурки. Володя на них засмотрелся: такие кисленькие, зелененькие, и сам не заметил, как все съел.

- Дети! - строго сказала Мария Александровна. - Кто съел кожурки? Это плохой поступок.

Володя покраснел и встал.

- Это я. Я больше никогда так не буду.

Мария Александровна решила Володю не наказывать, тем болеe, что во всём остальном он был совершенно примерным.

Так прошли детство, отрочество, юность, и уже спустя годы в Петербургской тюрьме Владимир Ильич размышлял над тем, хорошо ли обманывать тюремщика.

- Мента обмануть – святое дело, - подумал Ильич и обмакнул щепку в чернильницу из хлебной корки. – Будут знать, как нашего брата в кутузку!

Ильич записал молоком между строк в книге «легального марксиста» Струве: «Феликс! Яша и другие! Боритесь до конца! Я вас не выдам. Слава РСДРП(б)! Народ и РСДРП (б) едины! Решения Первого съезда РСДРП (б) выполним!» Написал, молоко выпил, корку съел, тюремщик так ничего и не понял.

Пролетели незаметно годы подпольной борьбы, ссылки, эмиграции. Владимир Ильич весело выглядывал из шалаша, переговаривался с Зиновьевым о партийных делах, отмахивался от слепней, писал приказы в Питер:

«Пусть пригонят «Аврору». Очень надо. Я кое-что придумал. Сходите на Путиловский. Передайте рабочим, чтоб винтовки не отдавали.

 Чао-какао. Ваш Ильич».

Зиновьева совсем мухи облепили, он хлоп-хлоп себя по щекам:

- А в Питер Вам, Владимир Ильич, надо на паровозе. Самый лучший способ.

- Сам знаю, что на паровозе. Кхе-кхек! А ты что это, Зиновьев, весь в мухах, никак обделался! А Мухи-то знают куда садиться! Ха-ха! Али шпиков напугался, весь обсерился?

- Всё Вам, Владимир Ильич, шуточки.

Три месяца спустя Ильич в парике шел с явочной квартиры в Смольный. Вдруг из-за угла высунулась сутулая в котелке фигура.

- Эй, Ульянов! Это ты? – спросил незнакомец.

- Шпик, шпик, шпик, - моментально сообразил Ильич, свернул в соседнюю улицу и припустил.

- Ульянов, стой! – крикнул шпик. – Я тебя узнал! Стой-стой! Немецкий шпион!

Тут-то и пригодились Ильичу занятия физкультурой, которые не прекращал даже в камере-одиночке. Шпик не отставал, уже было чуть-чуть не схватил Ильича за фалду, но навстречу бегунам попались путиловские рабочие, которые сразу почуяли неладное и поставили на всякий случай шпику ножку. Хлобысь! Рылом в грязь!

- Что ж ты, антилигент! – засмеялись рабочие. – Под ноги-то не смотришь!

Шпик вскочил мигом, но Ильич уже прошмыгнул в Смольный.

- Угицкий! – с поргога крикнул Ильич. – «Аврору» пгигнали?

- Так точно.

- Телеграфигуй на богт. Пусть зарпа дадут по Зимнему. Пусть Керенский обсегется.

Ба-бах! Ильич бегом по кабинетам. Сначала к Крижижановскому:

- Давай, Жужжалка, пгидумывай ГОЭЛРО, лепестгичеством Госсию обмотаем.

Потом Дзержинскому:

- Создавай, Эдмундыч, Чеку, пегеловим пгоституток-эсегов.

Потом к Луначарскому:

- Ну, Лунатик, хочешь букваги печатать?

- Хочу.

- Давай-давай, тепегь габочим букваги пгигодятся. Ой, как пгигодятся!

Прогромыхала гражданская война, давала о себе знать отравленная пуля эсерки Каплан, Владимира Ильича приковала постель, он коротал дни в Горках, окруженных заботами Надежды Константиновны.

Как-то раз заехал в Горки Сталин проверить, нет ли у Ленина радиоприемника, и Владимир Ильич наткнулся на него возле кладовки.

- Вот тебе, вот тебе! Шлеп! Шлёп! А ещё сын сапожника! Как тебе, Сталин, не стыдно! Яков Свегдлов такого бы себе не позволил.

Сталин ретировался и осклабился, мол, ну, что вы, Владимир Ильич, режим, врачи, дисциплина.

- Нельзя вам волноваться, - удалился Сталин восвояси.

Владимир Ильич разволновался.

- Надюшка! Этот Иоська ждет не дождется моей смегти, чтобы извгатить наше с Магсом учение.

- Не бери, Володя, в голову! Феликс Эдмундович не допустит.

- Скажешь! Все хогоши. Тгоцкий – евгей, Бухагин – газмазня, Иоська – газбойная гожа.

- Как ты, Володя, ругаешься. Нельзя тебе. Поехали-ка лучше к деткам в Горки на ёлку. Отвлечемся.

- Детки-детки, - подобрел Ильич. - Люблю деток. Ха-ха. Счастливые они – будут жить при коммунизме.

Вся в шарах, игрушках, флажках новогодняя ёлка сверкала посреди избы.

- Дети! – спросила учительница. – Знаете, кто к нам сейчас придет?

- Дедушка Мороз! – хором протянули дети.

- Нет, дети, вместо Дедушки Мороза к нам придет сегодня Владимир Ильич.

- Ура! – обрадовались дети.

- А вместо снегурочки…

- Надежда Константиновна! – догадалась на сей раз малышня.

Распахнулись двери. Ильич и Надежда Константиновна, легки на помине, вошли в избу.

- С новым годом, детки! – снимая шубу, поздравил Ильич присутствующих. – Эхе-хе! Детоньки! Ского я к пгаотцу Магсу уйду, недолго осталось. Но вы наше с Магсом и с Энгельсом учение не забывайте , потому что оно вегно. А этот Иоська Виссарионович даст вам без меня пгосгаться. Помяните моё слово.

Дети скукожились, как воробьи.

- Ну что заггустили! Гасскажите-ка нам стишки. А, Надежда Константиновна! Давненько мы с тобою стишков не слушали.

- Ха-ха-ха, - засмеялась Надежда Константиновна, учительница, дети.

Прошло тридцать с небольшим лет. Подросли горкинские ребята и уже не кружились под Новый Год вокруг праздничной ёлки, а валили огромные ели на лесоповале возле Ивделя. В Кремль для наркомовских детей пилили ёлку Пётр и Василий.

- А ведь как в воду глядел Ильич, а?

- Не вякай ты! Ошибка вышла. Разберутся. Правда всё равно на свет выведет. Реабилитируют нас.

Посмертно всех горкинских ребят реабилитировали, назначили вдовам пенсии, зацвела на полях кукуруза, полетел в космос Юрий Гагарин, Фиделька прогнал с Кубы буржуев – совсем близко до коммунизма стало.

- Говна тебе, а не коммунизма, - подумал Ленька и пнул Никитку под жопу. – Иди-ка, лысый, выращивай огурцы на огороде.

Наклеил «новый ильич» Ленька себе мохнатые брови, навесил на грудь орденов и поехал в заграницу речи толкать. 

- Разрядка, взаимопонимание, отдельные недостатки, развитой социализм, сиськи-масиськи.

- Что за сиськи-масиськи? – не может понять Вилли Брандт.

- Наверное, это он «систематически» произносит, - предположил Жискар д'Эстен.

- Так оно и есть, - заключила Индира Ганди. – Челюсть у него вставная.

Подзарядился Ленька и влез в Афган, да и помер. Загудели ВИЗ, Уралмаш, БАМ, КамАЗ, Братская ГЭС, Мир праху твоему, генсек Ленька.

Вытащил Андроп из стола досье на всех членов политбюро и хлоп по столу:

- Все вы тут у меня, все, засранцы. Устроили тут, понимаешь, блядство!

Забегался старый партизан Андропка, слёг – не помогла и интерпочка.

- Ну, теперь я, - сказал Чернявый.

- Да уж, - подумал Мишутка. - Посиди, старый пердун, маленько, повоняй напоследок. 

И раз такая карма пошла, Чернявый тоже дубу дал. Громыко набрался духу и говорит:

- Ну всё, хватит! Пусть молодежь погорбатится. Ты, Мишутка, антилигент, во лбу у тебя пометка, стало быть, неспроста, и жинка книжки читает – авось что у тебя и выйдет.

- Один не справлюсь, - заробел Мишутка.

- А ты не боись, чурок да черножипиков усатых мы того, приосадим. Рашидке с Кунявкой по сранделю отвесим, говноеды такие, а тебе пришлем крепких ребят с Урала.

- Вот это другое дело, тогда ладно, - согласился Мишутка.

Набрал Громыко телефон:

- Эй! Девушка! Сыверловск, пожалста! Ёлкин! Это ты? Давай, Ёлкин, езжай до Кремля. Живехонько! А то раздумаем.

Шмыг-шмыг, а Борька Ёлкин уже тут как тут.

- Давай, Николаевич, орудуй заместо Гришина, разгребай всю эту парашу.

Ёлкин засучил рукава:

- А щё! Ёлки, мол, палки! Мы это разом. Я это среднее звено вот как терпеть ненавижу!

И давай Ёлкин москитов шерстить, так что они запищали и к Лигачеву побежали стучать:

- Мать вашу, твой Борька нас затрахал. Пини его, Егорушка, под срандель, а мы уж за тебя горой.

Но Ёлкин всё прочухал и дожидаться не стал, пока его обсерют, и поднял бучу:

- Да я с такими, как Егорка и Щебриков, срать рядом не сяду. А Горбащев Сергеищ уже на себя культ личности тянет – со всеми селуется. Опять, значит. Я с вас устал. Увольте в производство, пожалста.

- И пусть канает, оглобля такая, - раскричались москиты.

Ушел Ёлкин в Госстрой простым министром. Сидит он дома, чай пьет, яблоки чистит, кожурки грызет, всё равно что Владимир Ильич, думу думает:

- Ну щё. Щас Горбащев и без меня управится, коли так. Рыжик подсобит, коли щё. А Рябцев-то, какой иудушка, землящка обсерил, не застеснялся. Ай-ай!

А супружница ему говорит:

- Кончай, Борь, сам с собой бормотать, свихнесся разом. Пошли-ка лучше на наутилусов, поглядим как землящки наши твист лабают, все москиты их нахваливают.

- То, дуреха, не твист, а рок. Понимать надо. И не хвалят, стало быть, а тащатся – это тебе не симфония, где в ладоши хлопают да кемарят, это, бестолочь, вроде как бы битлы нашенские или ролинги. А москиты потому торчат, что сами кайфу придумать не умеют, обожрались нашими сосиками, вот их от этого дела и пучит. Кхе!

Шло время в Новому Году. С Урала Борьке телеграммы приходят: «Держи, мол, земеля, хвост морковкой. Хеппи, мол, нью ер!»

- И то веселей, - улыбается Борька. – Пусть себе Зайкин повертится, коли так, а мы ещё щайку позузеним, похлебам по-нашенскому. Куда спешить.

- Да уж, - согласилась супружница. – Без наших-то уральских их чурки да хохлы в два счета обсосут, как липок обдерут, под нулевку обкорнают.

- Вот увидишь, коли Зайкин не по-моему будет делать, обдрищутся они по-черному.

- Уже обдристались, - поддержала супружница.

- А!- отмахивался Борька.- Пускай дрищут. Наше дело – семент, бетон, кирпищи. Куда нам, дурням, в их дела лезть! Сами кашу заварили, сами пусть и расхлебывают. Ишь, не пондравилась критика! Как шикнул на них, так сразу обдристались. Ха-ха-ха!

- Полные штаны наложили! – рассмеялась супружница. – А Щербаков-то чуть от злости не лопнул. Ай, кричит, фулюган какой. Долго наших помнить будут москиты гугнявые. Да ж, Борь?! Толком говорить-то не могут: все гекают да подныкивают, как цацы, как фифы. А лаются-то, лаются. Наш-то народ проще, душевней.

- Так оно и есть, - растрогался Борька вконец.

1987