Андрей Козлов (Ананта-Ачарья)

УМЕР МОЙ ДРУГ «ВОЛКОДАВ» MАХОТИН,
СВЕРДЛОВСКИЙ ВАН-ГОГ

Я по своему обыкновению сидел за столом, размышлял о своем очередном глобальном проекте. Вычислял, кто же из мэтров свердловской богемы, андеграунда и т.п. Кто же из них кульминационная личность, кто «наш Ван-Гог»? Брусиловский? Сажаев? Райшев? Лаушкин? Стало теплей. Лаушкин мой старый приятель. Он пишет как китаец, только не тушью по шелку, а маслом по холсту. Но не напрягается, плывет на волнах дао. Но всё-таки «наш Ван-Гог» скорее всего Витя Махотин. Вдруг зазвонил телефон. Игорь Шабанов спросил меня. «Андрей?» - «Да!» - «Привет!» - «Харе Кришна!» – «Махотин умер. Похороны, наверное, во вторник» - «Боже ж Ты мой!»

Что теперь делать? Успокоить себя философией? Мудрые не скорбят, ни о мертвых  ни о живых. 

Где-то в 81-ом я впервые увидел его картину, услышал его фамилию. На стенке весела пара картин: Махотин и Сажаев. В 88 я увидел ещё несколько картин на Суриковской выставке. Он был уже культовым художником. Больше говорили только о Гаврилове. На Сакко и Ванцетти летом того же года открылась новая выставка, как бы продолжение сенсационной зимней выставки, теперь она продолжалась уже три месяца, а потом переехал в здание «Станции вольных почт», где ещё почти год продолжалось это неожиданное для многих пиршество андеграунда. Это не был чисто авангард, это было нечто небывалое, чуть-чуть даже нелепое. Это было все – и импрессионизм, и реализм, и китч, и пофи, и концептуалисты, и мастера рисовать жареную селедку, которая казалась живой. Было даже что-то совсем не ко времени – «Выплавка стали на уральском заводе». Одно отеняло другое. Эти неожиданное соседство Воловича, Казанцева, Махотина, Гаврилова с самым пошлым дилетантским натурализмом рождало веселый дух свободы. На «Станции» Витя был уже не только автором, он был хранителем этого незатейливого уральского «лувра». Это было экстраординарно, почти нечаянное явление. У него не было никакой материально-технической базы. «Вернисаж» свозил шумную выставку в Челябинск, Пермь, Киров, Ленинград. Выставка на Ленина 11 вскоре закрылась. Начались будничные дни русского капитализма с его первоначальным накоплением капитала.

Но Махотин не растаял и не проиграл в своем вольном проекте. Вскоре в самом знаковом месте Екатеринбурга, в башне Исторического Сквера появилась Музей-кузница. Вольные Почты свернулись до пятачка этого странного мини-музея. Махотин был не просто живописец, он был арте-факт. Он не ходил ангелом с приклеенными крыльями, не купался голый в томатном соке. Но он был арте-факт, более интенсивный и вездесущий, чем Букашкин или Шабуров. Теперь он был с вернисажем своего проекта каждый день. Вокруг этих чугунных утюжков, печных дверец, кочерег и прочих незатейливых экспонатов своего музея он как бы следовал Лао-цзы. Внешне просто, как камень, внутри – яшма. Картины он дарил, менял, продавал – спонтанно, без научных систем. Он был вольный хозяин своих почт. И не так, что он где-то не состоялся или томился, как Ван-Гог, от своего безумия. Нет-нет. Он был добр и прост. И он не был провинциальным чудаком, как это думается всем этим слеповатым искусствоведам. Они же думают, что Гаврилов – эпигон Дали, а Махотин – мастодонт вчерашнего западного импрессионизма. Гаврилов – больше Дали. А Махотин – больше Ван-Гога. Сократ сказал: «Платон мне друг, а истина дороже». У Вити всё наоборот: «Насрать на истину и всех этих гениев, друг дороже». Друг. Вот кто такой Махотин. Эта старинная башня с музейным чугуном, башня бесшабашного неутомимого добряка Махотина – теперь символ нашего Бурга. Он ушел в мир символов и не вернется оттуда. Дума решает, меняет, придумывает. Махотин самостийно, хитро, по-китайски, никого не спросив, «бесвыставкомно», по-хозяйски утвердил то, на чем стоял. Творчество – вечно, любовь – еще вечней, остальное неважно. 

Он был православный, ездил в Афон, в Иерусалим, он жил в Пионерском поселке возле кришнаитского храма и как-то на полгода за так пустил монахов- кришнаитов на свою квартиру, на вид был грубоватый, работящий русский мужичок, а когда его спрашивали о национальности, он говорил: «Я – еврей». Родившийся в Шанхае. Пусть Христос, Кришна, Конфуций, Еврейский Бог позаботятся теперь о нем, теперь он – душа, мальчик-младенец, летящий сияющим мыльным пузырем над коричневой ночью. Темно, даже луна превратилась в точку. Летит мальчик. Смерти нет. Такую картину Витя подарил мне 14 лет назад. Но всё-таки плохо как-то на душе. Тоскливо.  В голову не входит, что «бессмертный Махотин» умер. Хотя и философ, а слезы бегут.