Андрей Козлов

МАРГИНАЛЫ: ПЕРМЬ – СВЕРДЛОВСК 32:4

 Анна Сидякина. Маргиналы. Уральский андеграунд: живые лица погибшей литературы. «Издательский дом «Фонд Галерея», 2004.

 Появилась под таким названием новая, уже производящая скандалы, книжка. Название приманивает, кого ностальгией, кого любопытством: что за монстры, что опять за изверги такие всплыли вдруг в стабилизирующемся, драпирующемся в евроремонты и истеблишменты мире новых российских профи.

Всё прошло, но вот нет, жив курилка. Книга снабжена указателем на 455 персоналии, представленные в фолианте, 222 фотоснимка. Хотя автор Анна Сидякмна, но в томе аккумулированы мемуары, эссе, научные статьи 39 авторов, которые вспоминают и оценивают культурный бум 80-х на Урале. 32 автора - пермских, четыре – Свердловска-Екатеринбурга и два свадебных генерала-арбитра - из Москвы. Книга выпущена в Челябинске. Главный герой – пермо-челябинский поэт-маргинал Виталий Кальпиди

То есть, всё как положено – гипертекст, а не просто

Научный сборник. Действительно, не только можно, но и приходится читать с разных сторон: то в именной указатель залезешь, то прочитаешь биографические справки мемуаристов, то выберешь наиболее знакомого, а то и про себя что прочитаешь. По 2-3 фото на каждом развороте – лезешь в конец книги в фонотеку выяснять, кто этот, а кто тот. Когда вдруг устаешь от очень серьёзного и оснащенного современными понятиями историко-филологического анализа, перепрыгиваешь из пункта А в пункт Д: читаешь эссе Виталия Кальпиди. Он пишет о пермском поэте Долматове, о свердловчанине Сандре Мокше. Оба ушли из жизни.

Как воронка. Наплывают воспоминания, настроения. Кальпиди, как обычно, с некоторым перебором не просто грустит о прошлом, он МСТИТ за то, что таких удивительных людей, как Долматов и Мокша нет с нами, а при этом никто, кажется, и «не заметил потери бойца».

 Что это было? Ушло. А о плохом и совсем ненужном грустить не будешь. Проскальзывает догадка, что подзаголовок книги взят из философии Кальпиди: «живые лица мертвой литературы». Очевидно, что это провокационная поэтическая фигура. Совсем как у Гребня: «Рок-н-ролл мертв, а ещё нет». Но поскольку гипертекст «Маргиналы» - книга пост-современная, то все закулисы - наружу. Книга взрастала как хронография пермского андеграунда 80-х. Но два момента не позволили книге сохранить чистоту жанра. В середине 80-х возникла пермско-свердловская тусовка. В Свердловске после рок-клуба, после сенсационных выставок подвальных художников, а потом и после ельцинского скандала бурно активизировалась политическая оппозиция, так что «маргиналы» сюда как в воронку затягивались, насколько личные связи тому предоставляли возможность.

Пермский и свердловкий андеграунд переплелись, так что «Маргиналы» стали книгой об «уральском андеграунде». На это, конечно, повлиял также и пестуемый Виталием Кальпиди миф об «уральском треугольнике». Появился второй пласт. Второй, но не второстепенный. Кальпиди незаметно «мстит». Он, конечно, любит Свердловск, но злится и обижается. Свердловск для него – «прокольный». Свердловск не такой, как Пермь. Уехал Кальпиди из Перми – всё там повяло, наступила осень. Пермь – добрая деревенская. Екатеринбург, этот «работник и воин» - непровинциальная провинция. Всё так тут бурлило. Вот, например, мемуар одного из информантов Сидякиной, Андрея Санникова:

«В Свердловске тогда существовало… такой огромный ком, влажный, цветной ком, в котором все было перемешано. Здесь и рок-музыканты, здесь и художники, поэты, здесь и диссиденты – все здесь. Любое поэтическое чтение – а оно происходило, как правило, на территории художественной выставки – перемежалось выступлениями «Апрельского марша», ещё кого-то из музыкантов. Цой приезжал, Майк. Чудесное было время. Сплошное состояние восторга, всеобщего пьянства необидного, веселья, дружбы, перемещения в такси набитых…»

Столько было энтузиазма, столько надежд, и всё утихло. Вот за что «МСТИТ» Кальпиди. «Мстит» - это фигурально, конечно. Кальпиди – поэт ведь, у него вместо крови метафоры, гиперболы, причем чаще всего «маргинальные»: вместо «любовь» или «секс» он скажет «знакомство на гормональном уровне». Так что и упрек гипермаргинала не прост, а затейлив.

Так что тут не просто «ушедшие молодые годы». Тут иное. Это было подобно изначальному взрыву, как первоначальный бульон, где созрели аминокислоты, как время, когда ледник пополз и полуобезьяне пришлось призадуматься и стать-таки человеком. Это была энергетическая первичная эпоха. Это была революция, черт подери. Не просто провинциальная тусовка. И в Свердловске-то уж точно. Особая революция. Не буржуазная, не пролетарская. Здесь превалировал авангард, даже политические акции имели тенденции превратиться в хеппенинг. Да и самих хеппенингов было более, чем митингов. Да и «митинги» напоминали своего рода цирк. 

Но если за дело реконструкции прошлого берется филолог, то он напишет о «кружках» и «салонах». Но не было никаких кружков. Всегда была мистификация: «Нехорошая квартира», Ассоциация неформалов, «Фэн Лю» или «Политбюро» у пермяков. Фантазия, выдумка, миф. Позже это стали называть «бренд». 

Но таков творческий замысел некоего гения, который спровоцировал появление книги. «Маргинализм-андеграундизм бродит по провинции», «Уральский треугольник», «провинциальная литературная схема» - новые мифы. Но если не изобрести мифологию, тогда ведь её изобретет кто-нибудь другой.

Иногда говорят, вот эти пять-шесть человек и раскрутили всю бучу в перестроечном Свердловске, и политическую и культурную. Так, да не так. Дух вселился, перестройка как мистическое землетрясение, как дождь, как богиня вошла в людей. Люди стали смелыми, активными, любопытными, энергичными. Это было оно - «Восстание». Казалось навсегда будет вот так, осмысливать не успевали и не очень-то заботились. Идей особых не было. Энтузиазм спал, а без идей все помаленьку заглохло. Вот только главный пермо-челябинский маргинал, как одинокая самая матерая глыба, реет над седым от пены мейнстримом официоза и гордо его дразнит.

Ностальгия, конечно, пронизывает всю книгу. Как было душевно, весело. Мол, захотел молодняк реализоваться в поэзии, стал сочинять по-другому, пассионарно, наперекосяк и всё тут. Но, конечно, маргиналы – это не филология только. Да и сам термин «маргиналы» - мейнстримовский, извне, термин из правящего «мертвого дома». Грубо говоря, со всеми скидками на сумасшедшесть, всё это было «солью земли».

Эссе Кальпиди о Долматове дает скупую философинку того, в чем же ценность этого маргинального процесса в литературной жизни 80-х. Кальпиди обращается к ушедшему другу:

«Спасибо, тебе, Женя, за всё, что ты для меня сделал, за то, что помог мне заменить безалаберную монументальную веру в человечество на три с половиной тростинки результативной веры в себя».

И далее вспоминает манифестации Долматова:

«1. Никто тебе ничего не должен.

 2. Творчество – это просто громадный пустяк, а встреча с товарищем – маленькая вселенная.

 3. Духовность – вульгарное растранжиривание энергии жизни. Быть академиком Лихачевым, прости меня господи, - всего лишь вульгарно.

 4. По-настоящему движет нами то, что не может случиться в принципе, потому и движет нами, что само случиться не может…»

В каком-то смысле эти темы, звучащие в беседе Кальпиди и Долматова, свойственны почти всем так называемым «маргиналам». Наша «ночная» ностальгирующая эпоха помогает нам это понять.

Была эпоха Битлз. В это же время был Фидель, Че Гевара, Сахаров, Солженицын, Мао, Высоцкий, Роллинги, Дип Пепл. А в середине 80-х мы увидели, что наступила эпоха Горби, Ельцина, Гребня, Цоя, Нау. Даже свет Валенсы до нас почти не доходил, все самые главные эгрегоры были здесь.

Сейчас же другая эпоха: Билл Гейтс, Бен Ладен, чуть-чуть Лимонов. Все в бледно-лимонном приглушенном свете. Ночная эпоха, где сражается в дозоре Виталий Кальпиди, поэт и маргинал.

«Монстры» Лимонова - антагонисты Ленин, Муссолини, барон Унгерн, Макс Мюллер, это другие альтернативные неправильные темные «великие». Но «монстры» Кальпиди  - ещё более другие. Это други, это ближний план. Маргинал Кальпиди пошел дальше.  Если у его друга Санникова кумир Решетов, скальды, то для Кальпиди – хоть кто, лишь бы не Пушкин. Он сдержан к великим, да и к «своим великим» тоже лишь трагически добр. Он их любит, но хочет красиво как-нибудь забыть все эти неудачи маргиналов, забыть гибель культуры, подававшей надежды. Забыть Пермь и особенно забыть «прокольный» Свердловск, который забыл Сандро Мокшу, забывает Рому Тягунова, Витю Махотина. Так что получилось, что о «славном времени» вспомнили 32 пермяка да лишь четверо екатеринбуржцев. Удар по уральской столице – как бы системный упрек. Тут же всё так бурлило и расхлестывало, что ж вы приуныли у окна, как Светлана.

Читая книгу Сидякиной, погружаешься в своё. Вспоминаешь открытия и удивления тех лет. Придя к независимым художникам, я, к примеру, ожидал увидеть «Малевича» и т.п. Но «т.п.» был один только Владимир Жуков. Остальное удивило неожиданностью вообще своего существования. Не было смены реализма на романтизм, консерватизма на модернизм, как ожидалось. 

 Всё было невразумительным и разным, но излучало дух праздника.

 Кальпиди был центром андеграунда в Перми и в Челябинске. Но в Свердловске персонализированого центра не было. Майя Никулина, Касик были тамады. Заезжие гости (Ерема, Парщиков, Кальпиди, Дрожащих) в каком-то смысле играли роль аккумуляторов, но свои же сияли на равных Застырец, Казарин, Тягунов, Сандро Мокша, Богданов, Санников, Ройзман, и, конечно, «в центре бытия оставался я». Букашкин, Шабуров, Верников также были в полном суверенитете. Тут была вольница, место «короля» зияло.

Вот, например, как это вспоминает Евгений Касимов:

«Всё это было чрезвычайно весело. И никакого отношения не имело к андеграунду, если уж серьезно говорить. И весело, и страшно. Это было просто жизнь, просто жизнь, которая происходила везде».

Это точно, кроме литературы было и совсем другое. И это хорошо. Были борьба, акции, толкались в свободу, знать таких слов не знали, но какие-то «активы» нарабатывали. Не только метафоры и новые рифмы.

Да и в «Маргиналах» особенно привлекательными кажутся анекдоты о минувших событиях. Вот нелепый Сандро Мокша читает в пермском ресторане свои стихи, выкладывает на стол какую-то специальную картонку в виде ракетки, называемой «культяпой». Всё вдруг падает на пол. У Мокши всегда так было: неясно, идет он туда или обратно, или стоит, кого-то ожидая. «Ну, началось!» - восклицает Мокша. Коллеги по перу прыскают, сдерживая смех, публика вся во внимании, решив, что что-то началось. Или вот свердловский авангардист несет шуточно разукрашенную под Кандинского табуретку, заходит поглазеть на невидаль, митинг по поводу опально земляка Ельцина, людей полно, но никто не митингует, все ждут. Вдруг авангардист с табуреткой в ужасе понимает, что митингующий-то, кажется, он сам и есть. Сотрудники вцепились в табурет и волокут бедолагу к воронку. Прибегает ко всем искусствоведческим объяснениям, какие только пришли на ум, мол, артефакт, экспонат с экспериментальной выставки, абстракционизм. Но искусствоведение не работает. Авангардист отцепляется от табуретки и бежать – наутро проснулся «неблагонадежным», пошел на всякий случай к знакомым диссидентам, через неделю записался в «Демсоюз»: если что, так уж хоть Убожко с Новодворской вмешаются.

Какой уж тут андеграунд? Только Парщиков запомнил из стихов Зинозавры Гавриловой «Торты–аборты». Остальное почти не запоминалось. Почему так было? Просто дотюкали вдруг, что главное – личностная интонация? Ерема на кухне «нехорошей квартиры» и дотюкал. Вынул паспортину из широких штанин и в своей манере начал декламировать «Еременко Александр Викторович, номер, серия…» и так далее. Все замерли, смех, аплодисменты, катарсис. Поэзии как бы и нет, а как бы и есть. Главное, получалось, не строчки, ямбы и рифмы, главное – Человек. Не поэзия, а поэтезия.

Да и «Фэнлю» знаменитое чем запомнилось? Тем, что на тусовку проник-таки некий уралмашевский любер, полагая, что это обычные танцульки, треснул походя Витю Махотина в нос, а один поэт, ныне высокопоставленный политический деятель, отоварил любера натуральным поленом. Конечно, полено было предназначено для некого хеппенинга, который представляли ребята-архитекторы, но недоучли семантику предмета и оно, предмет, повело себя неожиданным для них образом. Несчастный контуженный любер уполз, обещая привести с собой весь Уралмаш. Поленьев была целая поленница – на каждого «маргинала» бы хватило по полену и ещё осталось.

Люберы, поленница, Саша Ерменко, Юра Беликов, джазист Агре, ещё кто-то из Москвы, вино, дым сигаретный, стихи, музыка, Дао-децзин, а власть пока ещё советская. Что это такое? Сейчас это иногда называют «burg-style» (екатеринбургское хаотичное смешение стилей).

Кальпиди словил, что центр-то - не «изм» новоиспеченный, центр – «Я». Не в смысле эгоизм, а в смысле личность, которая им, этим мейнстримщикам, кость в горле. И Долматов его учит: «Пустяк творчество». «Монолитность – ни о чем». Пустяк и Сандро Мокша нелепый – вот это «им» кость в глотку. Так что книгу можно было бы назвать не «Маргиналы», а «Маргинал». Виталий с помощью филолога Анны Сидякиной выстроил свою вселенную, свой «алмазный венец», своё своеобразное «Я».

Наиболее удачные и теплые - это эссе о Мокше, Долматове, написанные Кальпиди. Мемуар Касика - тоже добрый, хотя много и неточностей, впрочем неизбежных для любых мемуаров. 

 «Создание провинциальной литературной схемы не есть конкуренция с Москвой… Но провинциальная литературная схема – это жест свободы», - цитируется в тексте Виталий Кальпиди. Конечно, в оброненном мэтром-маргиналом Анна Сидякина не заметила противоречия: ведь если жест свободы, то почему бояться с Москвой поконкурировать? Но в другой цитате Виталий и сам раскаивается в своей мечте об «уральской схеме». И в этом-то и есть творческая природа альтернативной культуры: беспрестанные поиски, перемены, нововведения. И как результат, в Челябинске вышла ещё одна «очень своевременная книга», увековечивающая маргинализм-андеграундизм для последующих поколений.