Андрей Матвеев

Indileto

(роман в двадцати двух уровнях)

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Лапидус 16

Лапидус лежал на спине и смотрел на звезды. Белесые, июньские, с давно забытыми названиями.

– Очухался? – спросила Эвелина.

Лапидус ничего не ответил, трава колола спину и шею, спина и шея болели, как болели и ноги, и руки, и голова.

– Очухался? – еще раз спросила Эвелина.

Лапидус опять ничего не ответил, он лежал на спине и смотрел на звезды.

– Хоть бы спасибо сказал! – проговорила Эвелина.

Лапидус засмеялся. Вначале тихо, потом стал смеяться все громче и громче. Он смеялся и дергался от собственного смеха, все сильнее и сильнее, как лягушка под током.

– Перестань! – сказала Эвелина.

Лапидус перестал смеяться и опять начал смотреть на звезды.

– Ты думаешь, мне это было просто? – спросила Эвелина.

Лапидус опять ничего не ответил, только отчего-то прикусил себе до крови губу.

– Да, да, – уже обиженно продолжила Эвелина, – думаешь, это было просто, найти тебя в этом гадюшнике, успеть вовремя и умудриться вытащить оттуда?

– А зачем? – внезапно спросил Лапидус.

– Что – зачем? – переспросила Эвелина.

– Зачем ты меня вытащила? – отчетливо, выговаривая почти по слогам, спросил Лапидус, все так же лежа на спине и смотря на звезды. – Тебя кто об этом просил?

– Никто! – так же обиженно сказала Эвелина, – Никто меня об этом не просил, об этом никто и никогда не просит...

– Ну и дура! – так же отчетливо проговорил Лапидус. – Оставила бы там и проблем не было...

– У тебя кровь на губе, – сказала Эвелина.

– Я весь в крови, – как-то очень весело ответил Лапидус, – и тут, и тут, и тут...

– Это не кровь, – сказала Эвелина, – кровь только на губе, я же вижу...

– Все равно, я весь в крови! – продолжал настаивать на своем Лапидус.

– Зачем только я тебя вытащила! – как-то очень тихо проговорила Эвелина.

Лапидус опять начал смеяться, но смех его внезапно прервался.

– Ты меня вытащила потому, что тебе нужен пакет, – сказал Лапидус. – Но у меня нет пакета, и никогда не было, ты ошиблась!

– Дерево, – сказала Эвелина, – смотри, какое дерево!

Лапидус посмотрел в ту сторону, куда показывала Эвелина. Там действительно стояло большое дерево. Прямо над ним висел убывающий месяц.

«Скоро новолуние», – отчего-то подумал Лапидус.

– Еще начало третьего, – сказала Эвелина, – у тебя есть почти пять часов.

«Почти пять часов, – подумал Лапидус, – можно забраться на дерево и построить себе дом. Или домик. Маленький домик на дереве, замаскировать ветвями так, чтобы его никто не нашел. Забраться туда и жить».

– Но ты ведь опять сядешь не в тот троллейбус, – сказала Эвелина, – и опять во что-нибудь вляпаешься!

– Не вляпаюсь, – сказал Лапидус, думая о том, как ему лучше забраться на дерево.

– Ты это куда? – спросила Эвелина.

Лапидус ничего не ответил, прихрамывая, он шел к дереву, десять шагов, пятнадцать шагов...

– Эй, – закричала Эвелина, – ты что, решил повеситься?

Лапидус опять ничего не ответил, до дерева оставалось всего ничего, почти столько же шагов, сколько дней до новолуния.

– Перестань, – донесся до него голос Эвелины, – зачем тебе это надо?

«Чтобы спрятаться, – подумал Лапидус, – я всю жизнь любил прятаться, спрячешься – и тебя все оставляют в покое. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Мне надоело бежать, не зная куда и зачем. Я бегу всю жизнь, что-то происходит – и я бегу, они заставляют меня бежать, а я слушаюсь, я не хочу бежать, но я бегу, я бегу с детства и я устал...»

Лапидус уже стоял у самого дерева и смотрел вверх.

Дерево было старым и кривым, старая, кривоватая липа с большими и толстыми ветвями.

– Ну и что ты дальше будешь делать? – спросила запыхавшимся голосом догнавшая его Эвелина.

– Я на него полезу, – сказал Лапидус.

– Зачем? – удивилась Эвелина.

– Я не буду вешаться, – успокоил ее Лапидус, – я не хочу вешаться, я хочу убежать...

– Мы все хотим убежать, – убежденно сказала Эвелина, – но почему на дерево?

Лапидус промолчал, он подошел к самому дереву и положил руки на ствол. Ствол был теплым и шершавым. Лапидус обнял ствол и заплакал.

Лапидус лез вверх и плакал, мартовский ветер бил ему в спину, голые ветви били по лицу, звезд не было видно – небо затянуто тучами, лишь редкие фонари в этом пустом парке, по которому Лапидус кружил вот уже несколько часов, с той самой минуты, как он убежал из школы.

– Ты совсем сбрендил, – сказала Эвелина, обняв Лапидуса за плечи, – что это с тобой?

Лапидус опять ничего не ответил, он только еще сильнее прижался к дереву.

Он убежал из школы, забыв прихватить портфель и шапку, он кружил по парку этим ранним мартовским днем, но холодно ему не было, ему было страшно – до слез, до спазмов в горле.

– Ты это о чем? – спросила Эвелина.

– Я ее любил, – сказал, вытирая слезы, Лапидус.

– Ну и что, – сказала Эвелина, – меня тоже любили, и я любила, это не страшно и совсем не больно...

– Я ее толкнул, – сказал Лапидус, все еще вытирая слезы.

– Боже, – сказала Эвелина, – он ее толкнул, ты же ее не изнасиловал, а?

– Она упала, – сказал Лапидус, еще сильнее прижимаясь к дереву, – она упала и закричала...

– Знаешь, – сказала Эвелина, – если бы ты слышал, как я кричала, когда мне вставляли в первый раз...

– Она кричала, а по голове текла кровь, – сказал Лапидус.

– Что? – переспросила Эвелина.

– Кровь, – повторил Лапидус, – она упала на пол, по ее голове текла кровь и она кричала, а я стоял и смотрел на нее, а потом я понял, что я ее убил.

– Врешь, – сказала Эвелина.

Лапидус опять ничего не ответил. Он стоял и смотрел на то, как по ее голове бежит тоненький ручеек крови, а все, кто стоял рядом, вдруг тоже замолчали и стали отходить от Лапидуса. И Лапидус завыл, он стоял, выл, а потом схватил свое пальто и выскочил из класса, пронесся по коридору, кубарем скатился на первый этаж и выскочил из школы в мартовские сумерки.

– Тебе это примерещилось, – сказала Эвелина, – ты, наверное. был впечатлительным мальчиком...

Впечатлительный мальчик Лапидус выскочил в мартовские сумерки и побежал прочь от здания школы.

– Ну, ну, – сказала Эвелина и внезапно погладила Лапидуса по голове, – ты успокойся, у тебя еще почти пять часов, они пройдут и все закончится...

Здание выходило в парк, в котором днем по аллейкам мамаши прогуливали детишек, а еще в этом парке выгуливали собак.

Лапидус побежал прочь от школы, думая только об одном: он толкнул ее, она упала, она разбила себе голову, сейчас она уже мертва...

– Дурь какая-то, – сказала Эвелина, – с чего это ты взял, что она мертва, просто пробил голову, тебе самому, наверное, тоже пробивали голову?

– Три раза, – сказал Лапидус, один раз трубой и два – кирпичом.

– Ну, – проговорила Эвелина, – а ты еще удивляешься, что ты – Лапидус...

– Я не удивляюсь, – сказал Лапидус, – я не удивляюсь, – очень громко проговорил Лапидус, – я не удивляюсь! – закричал Лапидус и полез на дерево.

– Эй, – крикнула ему вслед Эвелина, – ты зачем полез?

«Не знаю», – подумал Лапидус, добираясь до первой, самой толстой ветки.

Ствол был холодным и обледенелым, но он все равно залез. Если он ее убил, то сейчас его уже ищут. Но самое главное в другом, самое главное в том, что он ее любил. Он ее очень сильно любил, с того самого момента, как она впервые вошла в класс. Так сильно, как никого и никогда. Ему было десять. Ей должно было исполниться десять.

– Смешно, – сказала Эвелина, смотря с земли на то, как Лапидус вскарабкивается на эту старую липу, – ты бы еще что-нибудь вспомнил, как тебе мороженку в пять лет не купили, вспомнишь?

«Она ничего не понимает», – подумал Лапидус, хватаясь за следующую ветку.

– Ну, конечно, – сказала Эвелина, – куда уж мне, я только и могу, что у мужиков отсасывать, слышишь, Лапидус, спускайся лучше на землю!

– Не слезу, – сказал Лапидус, добираясь до развилки. Развилка была удобная и в ней можно было сидеть.

Сидеть и ждать, пока тебя не найдут: родители, милиция, ее родители.

Не найдут и не поведут на суд.

Он ее убил и его должны судить.

– Дурак, – сказала Эвелина, – ты совсем не о том думаешь, скоро рассветет, Лапидус, и пора отсюда ноги делать, я тебя вытащила из этого гадюшника, но что будет дальше?

Лапидус сидел в развилке дерева и смотрел на пробивающиеся сквозь еще юную июньскую листву звезды. Белесые, июньские, с давно забытыми названиями.

Тогда звезд не было, небо было в тучах и дул сильный ветер. Лапидус тер замерзшие уши и ждал, когда за ним придут.

– Эй, – сказала ему Эвелина, – ну и чего ты так расстраиваешься? Ты что, ее на самом деле убил?

«Нет, конечно..., – подумал Лапидус. – Я тогда только думал, что я ее убил, и мне было страшно, на самом деле она пробила себе голову, когда я ее толкнул и она упала, упала и ударилась, ударилась и пробила себе голову, пробила себе голову и потекла кровь...»

– Кровь, – сказала Эвелина, – ты там весь поцарапаешься, Лапидус, и будешь в крови, что мне тогда с тобой делать?

«А ведь я мог замерзнуть, – подумал Лапидус, – я мог замерзнуть и потерять сознание. Упасть с дерева и разбиться. Она разбилась в классе, я – упав с дерева. Она умерла, и я тоже умер. И нас похоронили бы вместе, на пригорке, под этим самым деревом...»

– Ты несешь полный бред, Лапидус! – сказала Эвелина, – Давай, спускайся!

– Не слезу, – ответил Лапидус.

– Давай, спускайся! – опять повторила мать, стоя под деревом. В руках у нее был его портфель и его шапка. – Спускайся, совсем замерзнешь!

– Не слезу, – опять сказал Лапидус, и начал карабкаться еще выше.

– Ты безумен, – сказала Эвелина, – хочешь, я тебе что-то покажу?

– Эй, – сказала мать, – ты меня слышишь?

– Слышу, – сказал Лапидус, и добавил: – Я боюсь...

– Чего? – спросила мать.

– Знаешь, – сказала Эвелина, – что будет, если ты сейчас упадешь?

– Что с ней? – спросил Лапидус.

– Ты упадешь и разобьешься, – продолжила Эвелина, – и тогда мне придется вызывать скорую, а она будет долго ехать, и ты будешь валяться под деревом и стонать от боли...

– Что с ней? – снова спросил Лапидус.

– Спускайся! – сказала мать.

– Не буду, – сказал Лапидус и расцепил руки.

Сугроб был глубоким, трава – мягкой.

– Господи, – сказала Эвелина, – он все же прыгнул!

– Дурак, – сказала мать, – зачем ты туда полез!

Лапидус опять лежал на спине и смотрел на звезды

– Больно? – спросила Эвелина.

– Что с ней? – вновь спросил Лапидус.

– С ней все нормально, – сказала мать, – ей перебинтовали голову и с ней все нормально. А с тобой вот – нет, ты уже третий час на морозе без шапки...

– Ну и что, – сказал Лапидус, – мне не холодно и не больно, мне никак, я какой-то пустой изнутри, она жива?

– Она жива, – сказала мать, – с ней все нормально и она жива, нам надо пойти к ней домой и ты должен извиниться.

– Я не пойду, – сказал Лапидус.

– Почему? – спросила мать.

– Я боюсь, – очень тихо проговорил Лапидус и опять заплакал.

– Ты можешь встать? – спросила Эвелина.

– Могу, – сказал Лапидус, продолжая лежать на спине.

– Вставай, – сказала Эвелина. – уже почти три, тебе надо исчезнуть, я не знаю, где мне тебя спрятать...

– Пойдем, – сказала мать, – это надо, нам надо прийти к ним домой и ты должен извиниться, иначе это просто неприлично...

– Я так хорошо сидел на дереве, – сказал Лапидус.

– Ты упал с дерева, – сказала Эвелина, – тебе надо встать и надо пойти, пойти и исчезнуть, раствориться...

– Где? – спросил Лапидус.

– У них дома, – сказала мать, – они ждут нас у них дома, надень шапку! Ну!

Лапидус послушно надел шапку и пошел вслед за Эвелиной.

– Больно? – опять спросила она.

– Нет, – ответил Лапидус и подумал о том, что только он один знает, как ему больно на самом деле.

– Есть хочешь? – спросила мать.

– Нет, – ответил Лапидус, – я ничего не хочу, я хочу исчезнуть и раствориться!

– Три часа, – сказала Эвелина, – уже ровно три часа ночи, через пять часов все действительно закончится, Лапидус!

– Чем? – ответил он, ковыляя вслед за ней к выходу из парка.

– Он больше не будет, – сказала мать, протягивая ее родителям коробку конфет. Конфеты она достала из сумки – купила заранее, перед тем. как искать Лапидуса, купила и положила в сумку. Лапидус сидел на дереве и думал, что он ее убил. Она была дома с забинтованной головой, лежала в постели и пила чай. Сейчас будет пить чай с конфетами. Шоколадные конфеты в два ряда. Каждая – в отдельной серебристой бумажке. Лапидус запомнил эти конфеты на всю жизнь.

– Чем? – снова спросил Лапидус.

– Помолчи, – сказала Эвелина, – я думаю.

– Он больше не будет, – снова сказала мать, – ну-ка, скажи сам!

Лапидус смотрел на ее родителей и на нее, она лежала в кровати и улыбалась Лапидусу, ее голова была перебинтована, но она не выглядела несчастной, несчастным был Лапидус, который просидел три часа на морозе на дереве, холодным мартовским вечером, под тугими порывами ветра.

– Мы пойдем, – сказала мать, – он действительно больше не будет!

– Знаешь, – сказала Эвелина, – тебе надо просто пересидеть эти пять часов, добраться до этого своего приятеля и затаиться, пять часов пройдут, и все станет по другому...

– Как? – спросил Лапидус.

– Я тебе дам свой телефон, – продолжила Эвелина, – ты мне позвонишь и приедешь...

– Когда? – спросил Лапидус.

– Когда все будет по другому,– сказала Эвелина, – когда-нибудь... Когда-нибудь ты позвонишь и приедешь, и тогда мы с тобой действительно займемся любовью.

– Зачем? – спросил Лапидус.

– А ты не хочешь? – спросила Эвелина, все так же идя впереди Лапидуса к выходу из парка.

– Не знаю, – ответил Лапидус.

– Что – не знаешь? – переспросила мать.

– Не знаю, – опять сказал Лапидус, спускаясь вслед за ней по лестнице.

– То есть, – уточнила мать, – ты не знаешь, будешь ли ты еще или не будешь?

– Не буду, – сказал Лапидус, – я больше никогда ничего не буду.

– Ну и глупо, – сказала мать, – ты ведь не хотел этого...

– Не хотел, – сказал Лапидус.

– Ну и зря, – сказала Эвелина, – я-то думала, что там действительно что-то было...

– Ничего, – сказал Лапидус, – там ничего не было, она осталась жива, а я три часа проторчал на дереве...

– Ты и сейчас сидел на дереве, – сказала Эвелина, – только не три часа, намного меньше...

– Меньше, – согласился Лапидус, – а сколько?

– Минут двадцать, – сказала Эвелина, – хотя может, и больше, я не смотрела на часы...

– Двадцать минут, – пробормотал Лапидус, – всего двадцать минут...

– Ты знаешь, куда тебе идти? – спросила Эвелина.

– Знаю, – сказал Лапидус, смотря на петляющий спуск к реке.

– А как ты пойдешь, по берегу?

– Я поплыву, – сказал Лапидус, и отчего-то добавил: – На лодке!

– Ну что, – сказала мать, когда они оказались дома, – есть будешь?

– Не буду! – ответил Лапидус, понимая, что отныне в его жизни все будет не так, как до этого дня.

– Телефон, – сказала Эвелина, – как ты меня найдешь?

– Найду, – сказал Лапидус, прыгая в лодку. Чью-то чужую лодку, привязанную возле маленькой пристани, что находилась в самом низу спуска, петляющего к реке.

– Береги себя, Лапидус, – сказала Эвелина.

Лапидус отвязал лодку и оттолкнулся от берега.

– Пакет, – крикнула Эвелина, – Лапидус, может, ты все же скажешь, где пакет?

Лапидус вставил весла в уключины и погреб прочь от убывающего месяца, вниз по течению.

– Помни, – крикнула ему вдогонку Эвелина, – в реке пираньи!

– Я это знаю, – пробурчал себе под нос Лапидус.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]