Андрей Матвеев

Indileto

(роман в двадцати двух уровнях)

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]

Лапидус 2

Лапидус мрачно смотрел, как троллейбус отъезжает от остановки, увозя в себе двух странных мужчин под номерами. Так и хотелось громко скомандовать: на первый, второй – рас-счи-тайсь! Но время ушло вместе с троллейбусом, командовать было некому.

Лапидус хорошо помнил, что надпись на заборе была слева по ходу троллейбуса, а значит, ему надо было просто развернуться и пойти обратно. Восемь тридцать пять, проорала какая-то наглая кукушка у него в левом ухе. Лапидус развернулся и пошел, пытаясь, зачем-то, считать шаги.

Но долго прошагать не удалось, тротуар оказался перегороженным маленьким грузовичком, с которого трое работяг в синих комбинезонах стаскивали здоровенный рекламный щит. – Держи, мать твою! – кричал тот работяга, что был в кепке. – Держу, – отвечал ему второй, повыше и без кепки, а третий суетился молча.

Лапидус остановился и уставился на щит.

На щите была женщина с пулеметом. Более того, на этой женщине крест-накрест были надеты пулеметные ленты. Только вместо патронов – тюбики с губной помадой. Верх дизайнерской мысли и изобретательности. Женщина с пулеметом, стреляющим губной помадой. Здоровущий такой щит, перегородивший дорогу Лапидусу.

Можно, было, конечно, обойти. Но – только можно. Лапидус внезапно подумал, что если день начинается не так, то и дальше все пойдет не так, ведь поехал он в город совсем не для того, чтобы искать надпись на заборе, пусть даже надпись эта обозначала странное слово «INDILETO». В город Лапидус поехал на поиски работы, а значит, что надо опять разворачиваться и шагать в центр. Лапидус развернулся и пошагал.

Он шагал и пытался понять, что означала эта надпись, и что надо было от него этим двум мужчинам в троллейбусе? И кому в голову взбрела гениальная мысль рекламировать губную помаду посредством пулемета и пулеметных лент? И отчего устанавливать этот щит приспичило в тот самый момент, когда Лапидусу – в свою очередь – приспичило выйти из троллейбуса и пойти на поиски надписи на заборе? Ни на один из вопросов ответа не было, зато было июньское утро и солнце уже начинало припекать.

Лапидус поднял голову и увидел, что стрелки на часах мэрии показывали ровно без десяти девять, то есть восемь часов пятьдесят минут. Мэрия была на той стороне улицы, улица была широкой, с движением в шесть рядов – три в одну сторону, три в другую. И под улицей был подземный переход, которым никто из горожан обычно не пользовался, потому что спуститься по ступеням и подняться по ступеням было намного сложнее, чем просто перейти улицу наискосок, лавируя между проносящихся машин и таких же торопливо-ленивых пешеходов, будто играющих с машинами в нерусскую игру под названием «регби».

Только что у них в руках было вместо дынеобразного мяча?

Лапидус встал на краешке тротуара и начал выжидать удобный момент, чтобы и самому броситься на проезжую часть. Но машины шли плотным утренним потоком, так что стой он еще хоть пять минут, хоть десять, поток машин не стал бы меньше, а это означало одно: надо было идти через переход, как бы Лапидусу этого не хотелось. В переходе всегда было темно и сыро, а еще Лапидус подозревал, что в нем по ночам водились не только бомжи, но и огромные, мерзкие крысы. Хорошо хоть, что сейчас была не ночь, а без пяти девять утра, так что ни бомжей, ни крыс можно было не бояться .

И Лапидус начал отсчитывать ступеньки, ведущие под землю. Раз, два, три, четыре, пять, шесть...

Семь, восемь, девять, десять...

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать...

Четырнадцатой ступеньки не было, четырнадцатой ступенькой была железная плита, после которой и начинался собственно переход.

Лапидус обернулся, посмотрел с тоской на синее небо, набрал воздуха и ринулся вперед с такой же решимостью, с какой ныряльщик уходит на глубину.

Проплыть надо было метров тридцать – тридцать пять, потом можно было вынырнуть и отдышаться. Переход был, как ему и положено, темным, вот только в сегодняшнее утро еще и абсолютно пустым.

За исключением одного странного смазанного пятна в самом центре, до которого Лапидус добраться пока не успел.

У Лапидуса заложило уши и ему пришлось сглотнуть. Давление выровнялось, отчетливо доносился какой-то тихий гул: то ли звуки улицы сверху, то ли что-то другое. Странное смазанное пятно приблизилось и оказалось бородатым мужчиной, сидевшим у стенки прямо посреди перехода на маленьком раскладном стульчике. Рядом с мужчиной на цементном полу перехода лежал раскрытый футляр от гитары. Гитара лежала на коленях, глаза мужчины были закрыты. Видимо, он спал.

Лапидус решил как можно быстрее проплыть мимо.

– Эй, селянин, – услышал он негромкий окрик в спину, – ты куда это так быстро?

Лапидус не ответил, только еще быстрее заработал ногами.

– Подожди, не спеши, успеешь!

И Лапидус вдруг понял, что он действительно успеет, ибо внезапно опять выпрыгнувшая из левого уха кукушка громогласно провозгласила на весь переход, что сейчас всего девять ноль две. То есть девять часов две минуты.

Бородатый мужчина внимательно посмотрел на Лапидуса, потом взял гитару и дернул струны, «Двадцать два очка...», пропел мужчина низковатым и хриплым голосом, а потом, дернув струны еще раз, вновь повторил: «Двадцать два очка», опять дернул струны, выждал паузу и добавил, только уже не низковатым и хриплым, а голосом высоким и сиплым: «И быстро падающие слова, и еще пятьдесят за те письма, что ты прочитал...»

– Я не читал никаких писем, – отрывисто сказал Лапидус.

Мужчина ничего ответил, мужчина просто продолжил свой странный речитатив:

«Если хочешь, можешь идти дальше, если хочешь, можешь оставаться, что с того, что мы с тобою меченые...»

– Я – не меченый! – возмущенно сказал Лапидус.

Мужчина перестал играть и внимательно посмотрел на Лапидуса. Он посмотрел на него сначала левым глазом, прищурив правый, потом – наоборот, правым, прищурив левый. – Нет, – сказал мужчина, – не возражай, ты – меченый!

– Чем это я меченый? – недоуменно спросил Лапидус.

– Теми письмами, которые ты прочитал, – рассмеялся мужчина.

Лапидус понял, что перед ним сумасшедший. И еще он понял, что время тут, на самом дне перехода, остановилось, и что ему надо было не останавливаться, а плыть, плыть, плыть, плыть, вот только он уже остановился и оказался на самом дне перехода, рядом с каким-то бородатым безумцем, который несет не просто бред, а уже что-то совсем патологическое.

– Тебя как зовут? – вдруг спросил мужчина, закуривая окурок, который он достал из нагрудного кармана засаленной клетчатой рубахи.

– Лапидус, – машинально ответил Лапидус.

– Это не имя, – возразил ему мужчина, – таких имен не бывает, меня вот тоже зовут не Манго-Манго...

– А тебя как зовут? – спросил Лапидус.

– Манго-Манго, – с хитрецой сказал мужчина, выдыхая дым чуть ли не в лицо Лапидусу, – но ведь ты все равно не поверишь.

– Почему? – удивился Лапидус, – меня зовут Лапидусом, тебя – Манго-Манго, странное, конечно, имя, но ничего, бывает и хуже...

– Это как? – спросил мужчина, вновь взяв гитару в руки.

– Не знаю, – сказал Лапидус, – я конкретно не задумывался, но знаю, что бывает и хуже...

– Ты меченый, – сказал Манго-Манго, – палец мне оторви. Точно меченый!

– Я поплыву, наверное... – тихо промолвил Лапидус.

– Стой, – сказал Манго-Манго, – куда тебе спешить?

– Слушай, а что это за двадцать два очка? – внезапно спросил Лапидус.

– Каких двадцать два очка? – удивился Манго-Манго.

– Ну этих...

– А...—пробурчал Манго-Манго, вновь дернул струны и вновь то ли заговорил, то ли запел: – Двадцать два очка... И быстро падающие слова... И еще пятьдесят за те письма, что ты прочитал... Если хочешь, можешь идти дальше, если хочешь, можешь оставаться...Что с того, что мы с тобою меченые надписью зеленой краской «индилето»...

– Не правильно, – сказал Лапидус, – надпись была синяя, это забор – зеленый.

– Какой еще забор? – недовольным голосом переспросил Манго-Манго, переставая играть.

– Нормальный забор, – ответил Лапидус, – большой и зеленый, а на нем надпись была... Я ехал в троллейбусе, в нем еще было двое одинаковых, они пытались меня поймать, а я смотрел в окно. Мы проезжали мимо забора и я на нем прочитал надпись...

– Какую? – спросил Манго-Манго.

– Я могу только написать, – сказал Лапидус, – она была на иностранном.

– Напиши, – сказал Манго-Манго.

– У меня нечем, – сказал Лапидус.

Манго-Манго отложил гитару, заглянул в футляр, порылся в нем и достал клочок бумаги и толстый огрызок красного карандаша.

– Надо синий, – сказал Лапидус, – иначе я не вспомню.

– Попытайся, – сказал Манго-Манго, – синего у меня нет.

– А песня, – спросил Лапидус?

– Какая песня? – в свою очередь спросил Манго-Манго.

– Которую ты пел... Про двадцать два...

– Это не песня, – серьезно сказал Манго-Манго, – это послание, его надо слушать внимательно и тогда ты сможешь хоть что-то понять...

– В чем? – переспросил Лапидус.

– В жизни, – ответил Манго-Манго и добавил: – Ты вспомнил?

Лапидус взял в правую руку красный карандаш и закрыл глаза. Он представил забор, мимо которого проезжал троллейбус, потом вспомнил, как троллейбус резко затормозил и его прижало к спине дамы, стоявшей в проходе, затем он вспомнил, как дама возмущенно заорала и стукнула его локтем в живот...

Лапидус открыл глаза и посмотрел на Манго-Манго.

– Вспоминай, вспоминай, – сказал тот.

Лапидус вновь закрыл глаза и еще крепче сжал красный карандаш пальцами правой руки, так крепко, что нос его внезапно и отчетливо вспомнил до одурения сладковатый и невыносимо приторный запах дамы, а сам Лапидус вспомнил, как он отлетел к окну. Затем троллейбус двинулся дальше...

Лапидус открыл глаза и посмотрел на клочок бумаги.

Когда он открыл глаза в троллейбусе, то на часах было примерно восемь двадцать пять, и за окном был зеленый забор. Сейчас было девять двадцать пять, если верить кукушке. За забором что-то строили. Лапидус поднес карандаш к бумаге. Возле забора шла узкая полоска тротуара, но она была пуста. Лапидус написал первую букву: «I». Через весь забор шла яркая синяя надпись, скорее всего, масляной краской. Лапидус быстро дописал остальные семь букв:«NDILETO».

– Покажи! – приказным тоном попросил Манго-Манго.

Лапидус протянул ему обратно клочок бумаги и огрызок красного карандаша. – Только это было синей краской, – почему то добавил он извиняющимся голосом, и на зеленом заборе. То есть, забор был покрашен зеленой краской, а надпись сделана синей...

– Понятно, – сказал Манго-Манго, пристально вглядываясь в клочок бумаги, – то же самое слово.

– Какое?– спросил Лапидус.

– Слушай, – тихо проговорил Манго-Манго и вновь взял в руки гитару. – Это очень просто. Слушай и повторяй. Начали! «Двадцать два...»

– Двадцать два! – повторил Лапидус.

«И быстро падающие слова!»

– И быстро падающие слова!

« И еще пятьдесят за те письма, что ты прочитал...»

– И еще пятьдесят за те письма, что ты прочитал...—монотонно повторял Лапидус.

«Если хочешь, можешь идти дальше, если хочешь, можешь оставаться...»

– Если хочешь, можешь идти дальше, если хочешь, можешь оставаться...–

«Что с того, что мы с тобою меченые надписью зеленой краской «индилето»?»

– Понял, – сказал Лапидус, – это слово «индилето», а что оно значит?

– Спеть снова, – спросил Манго-Манго, – если еще не понял? Или хочешь знать последние слова?

– Хочу, – ответил Лапидус.

– Слушай, там все очень просто: « Игра окончена. Я убираюсь!»

– Куда?

– Нет, вы посмотрите на него, – разошелся Манго-Манго, – я же ему говорю, что это не песня, а послание. А в послании никогда и ничего не бывает ясным до конца. А ему все надо знать. Что такое двадцать два, что за письма, что за слово, и кто куда уматывает. Думать надо, думать!

– Понял, – сказал Лапидус, – я буду думать.

– Селянин, – сказал Манго-Манго.

– Кто-кто? – переспросил Лапидус.

– Не кто, а ты! Это ты – селянин, то есть такой... В общем, меченый...

– Я поплыву, – сказал Лапидус.

– Плыви, – сказал ему Манго-Манго, – только спроси хоть, где тебе меня найти.

– А зачем? – удивился Лапидус.

– Надо будет, – уверенно сказал Манго-Манго, – не знаю, зачем, но надо...

– -Так где мне тебя найти?

– На реке, когда плывешь вниз из города, то по правому берегу, возле леска...

– Ты мне не понадобишься, – сказал Лапидус, и оттолкнулся ногами от пола.

– Плыви, плыви, – прокричал ему вслед Манго-Манго, – только не забудь! – И он пропел в спину уплывающему Лапидусу: «Что с того, что мы с тобою меченые надписью зеленой краской «индилето»?»

Лапидус быстро выскочил из перехода и вновь начал отсчитывать ступеньки.

Тринадцать, двенадцать, одиннадцать...

Десять, девять, восемь...

Семь...

На шестой он посмотрел на небо, желая только одного: увидеть его утреннюю невообразимую июньскую голубизну. Вместо голубизны над переходом висела мрачная и черная туча, которая с мгновенья на мгновенье должна была пролиться на землю невозможным еще полчаса назад ливнем. Часы на мэрии пробили девять часов пятнадцать минут. Короткий и мелодичный отсчет каждые четверть часа.

На шестнадцатой минуте десятого из тучи хлынул дождь. Еще через несколько секунд промокший до нитки Лапидус стоял у кромки тротуара и с удивлением смотрел на притормаживающую возле него машину.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22]