Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Любовь для начинающих пользователей

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27]

Белый город

Мне снилось, что Симбу захватили пираты.

Взяли в плен, похитили, умыкнули.

И мне предстоит спасти её, а потом — на ней жениться.

Она не может отказать своему освободителю.

Не имеет права.

Женщины любят, когда ради них совершают подвиги.

А почему именно пираты? Да какая разница!

Так приснилось.

На самом деле я в жизни не открывал ни одной книжки про пиратов, даже в далёком розовом детстве, лет этак в восемь—девять, когда такие книжки самое время читать.

И в десять—одиннадцать тоже не открывал.

И в двенадцать—тринадцать.

Тогда я уже вовсю рубился с компьютером.

Но я смотрел несколько фильмов, а кое о чём мне рассказывал папенька.

Про остров в безбрежном океане и про то, как пираты захватили красавицу.

И главный герой отправился её спасать.

Сейчас этим главным героем был я, и сон мне очень нравился.

Прежде всего тем, что всё в нем было очень живописно.

Безупречно красивое небо.

Не синее и не голубое, а голубоватое с жемчужными просветами.

Такая же красивая вода — небо отражалось в море, они становились одного цвета, и где-то на горизонте просматривалась точка: корабль с Симбой на борту.

Понятия не имею, какого класса был корабль.

Может, шхуна, может, фрегат, — для меня между ними нет никакой разницы.

Просто парусник, на котором за линию горизонта увозят женщину с ярко-красными волосами.

Наверное, могло присниться что-нибудь другое.

Из цикла «Симба и гангстеры», «Симба и индейцы», «Симба и инопланетяне».

Но мне снились море, небо, точка на горизонте, и я был уверен в том, что эта точка — пиратский корабль.

Пираты на носу и корме. На верхней палубе и нижней.

И на нижней палубе, в накрепко запертой каюте, меня ждала Симба.

Мне надо было догнать корабль и взять его на абордаж.

Это слово я услышал в кино: папенька, пересказывая мне какую-то дурацкую книжку, его не произносил — я бы запомнил, я помню всё, что со мной когда-либо случалось.

Ну или почти всё...

По крайней мере лет с трёх—четырёх я помню почти всё, а навряд ли папенька пересказывал мне книжку про пиратов в мои два года.

Сейчас он иногда пересказывает книжки матушке, наверное, и в Турции занят тем же самым.

Они идут по какой-нибудь набережной, и он бубнит у неё над ухом, а она отмахивается или, наоборот, делает вид, что внимательно слушает.

Они гуляют по турецкой набережной, а я в это время сплю и собираюсь выручать Симбу.

Мне тоже нужен корабль, но я понятия не имею, где его взять.

Не стану же я догонять пиратов вплавь — плаваю я не очень, а они далеко.

И тут я вижу бухту, в которой очень много кораблей со спущенными парусами.

Больших и маленьких, с одной мачтой, двумя и тремя.

Они стоят на якоре в бухте, отгороженной от моря двумя высокими волнорезами и по форме похожей на подкову.

К бухте сбегают извилистые улочки, застроенные двухэтажными белыми домами.

И я вдруг понимаю, что стою возле одного из этих домиков и готовлюсь спускаться вниз по узкой мостовой.

Переходить с одной стороны на другую, сворачивать, петлять — пока не окажусь в гавани.

А корабль с Симбой уже почти скрылся за горизонтом.

Симба — любовь моя...

Я могу признаться себе в этом только во сне.

Я люблю Симбу и я чувствую, что хочу её, ведь это, наверное, всегда так: если любишь — хочешь...

Я боюсь этого слова, я ещё плохо представляю, что оно означает.

Теоретически я знаю, но практика — совсем другое дело!

Я прохожу мимо крепости, которая возвышается у входа в порт, какая-то ненастоящая, игрушечная, из серого мрачного камня, с весёлым флажком, развевающимся на центральной башне.

И по обе стороны от крепости — пристань с многочисленными корабликами.

Я никогда не видел ничего подобного наяву.

Ни такого белого города, ни таких уютных домиков, ни такого красивого неба, ни такого прозрачного моря.

Различим каждый камешек на дне.

И стайки рыбок, мельтешащие возле камушков.

Рыбки странные — все будто одинакового размера, серебристые, с чёрными пятнышками у хвоста.

Пятнышко с одной стороны и пятнышко — с другой.

По идее, с берега я не могу видеть эти пятнышки так отчётливо, но я их вижу, вижу и шевелящих иглами чёрных морских ежей, и странные тёмно-синие звёзды, и губки с колышущейся бахромой щупальцев.

Я отступаю от берега, поворачиваюсь и почти бегу вдоль набережной.

Точка корабля, увозящего Симбу, уже исчезла, и времени у меня в обрез.

Белый город спит — слишком рано.

Закрыты припортовые ресторанчики, кафе и бары, ещё не спустились к морю владельцы одно-, двух- и трехмачтовых яхт.

Папенька перед отъездом долго убеждал матушку, что они обязательно должны отправиться в круиз на яхте, хоть на один день.

— Ты не представляешь, — говорил он ей, — как это здорово!

— Отчего же! — возражала матушка. — Очень хорошо представляю, посадят нас на какую-то лодку и начнут возить взад-вперед, солнце палит, я обязательно сгорю...

— А ты будешь мазаться кремом, — уговаривал папенька, — тогда не сгоришь, но зато какой воздух, какие виды!

И они опять начали ругаться, но сейчас я жалею, что папеньки нет рядом, он умеет ставить паруса, по крайней мере на словах умеет.

Он умеет, а я — нет.

Даже наберись я наглости и запрыгни на борт любого из этих суденышек, я просто не соображу, что делать дальше.

Вначале надо выбрать якорь, это я знаю.

Якорь или поднимают вручную, или включают специальную маленькую лебёдку.

Последнее, наверное, проще.

Но вот что потом?

Я опять оглядываю горизонт.

Пиратский корабль давно скрылся из виду.

Симба вне досягаемости, но я должен спасти её.

Можно попытаться найти вёсельную лодку, однако на вёслах мне не догнать корабль.

Несмотря на то, что это странное море так спокойно и до невозможности прозрачно.

И ветра почти не чувствуется, хотя как я тогда пойду под парусами?

Я останавливаюсь около очередной яхты, приткнувшейся к причалу, и понимаю, что всё бессмысленно.

Симба, любовь моя, ты навсегда исчезла за горизонтом.

Главный гад заставит тебя выйти за него замуж, а я этого не переживу.

И покончу с собой прямо здесь, на пока ещё пустынной набережной белого города.

— Симба! — кричу я. — Симба! Ты где?

Одинокая чайка кружит над прибрежной волной, стайки серебристых рыбок с чёрными пятнышками у хвоста всё вьются на мелководье, и всё шевелят бахромой своих щупальцев губки, контрастно выделяющиеся на сероватом донном песке.

Симба не отвечает, и я догадываюсь, что ей очень плохо.

Она сидит в тёмной маленькой каюте, её заперли на замок, она плачет и ждёт, когда же её спасут.

А я не могу её спасти, я не умею ставить паруса и держать штурвал — так, по-моему, называется эта похожая на автомобильный руль хреновина, которую крутят по часовой стрелке и против.

И я трачу время, я теряю кучу времени, бестолково бегая по белому берегу вдоль белых домов.

Чайка взмывает ввысь, в клюве у неё трепещет серебристая рыбёшка, кажется, я вижу даже чёрное пятнышко у хвоста.

Мне страшно, мне хочется плюхнуться в воду и улечься на самое дно, превратиться в морского ежа, или в синюю морскую звезду, или в губку, или — в цветную гальку, коричневую, белую, красную.

— Симба! — опять кричу я. — Симба!

Симба не отвечает, и я прыгаю в странную, жемчужно-прозрачную воду.

Я умею плавать, пусть и не так хорошо, как папенька.

И если я не в состоянии поставить парус, то поплыву, загребая руками.

Туда, к горизонту, где скрылся корабль, на котором увозят Симбу.

Белый город остаётся за спиной, как остаются и яхты, и оба волнолома, и вся бухта с возвышающейся над ней крепостью.

И тут я понимаю, что плыть дальше у меня нет сил.

Что сейчас я пойду на дно и никогда не увижу Симбу.

Действительно — никогда.

На самом деле — никогда.

И вообще больше ничего не увижу.

Меня просто не станет, мои лёгкие заполнятся водой, я буду лежать на дне, под толщей жемчужно-прозрачной воды, а серебристые рыбёшки, морские ежи, звезды и губки будут радоваться, что у них так много пищи.

Появятся и другие твари, которых я не заметил у берега.

Крабы и осьминоги, к примеру.

Живых крабов я видел, а осьминогов — никогда, только по телевизору и на картинке в учебнике.

Опять это слово — никогда.

Меня трясёт от него, знобит, будто я лежу в постели с высокой температурой, и рядом никого, кто дал бы спасительную таблетку.

Или натёр мне лоб разведённым уксусом, как натирала матушка, когда я был совсем маленький.

Я начинаю опускаться на дно, я не хочу тонуть, но плыть я не могу.

Мне не спасти Симбу.

И не жениться на ней.

Это плохой сон, хотя и очень красивый.

Во всяком случае, прежде мне не снились такой белый город и такое прозрачное море.

И небо, чей цвет растворяется в жемчужном цвете воды.

Мне хочется одного — чтобы сон скорее закончился, и я проснулся на суше.

В своём городе, в Симбиной квартирке у подножия горы.

Я не хочу, чтобы по мне ползали крабы и прочая морская живность, я пытаюсь последним усилием вынырнуть из сна, и — ура! — мне это удаётся.

Я открываю глаза, сквозь шторы на окне пробивается луч солнца.

Ещё совсем слабый, видимо, только-только начался восход.

Я лежу весь мокрый от пота и тяжело дышу.

Безумный сон отступил, белый город остался там, куда утром уходят сны.

И тут я вспоминаю, что должен делать.

Я напрочь забыл об этом во сне, но сейчас вспомнил.

Про гору и про то, что там, на вершине, есть нечто, что мешает всем нам.

И прежде всего — Симбе.

Вечером я чётко понял, что с утра мне надо встать пораньше и улизнуть из квартиры, так, чтобы Симба не проснулась.

Иначе она меня застукает, и мне придётся сидеть дома, а граф Дракула будет преследовать Симбу и дальше...

Теперь ясно, отчего мне снился этот бред про пиратов.

Город был на самом деле красивый, но он остался во сне, а я уже тут, наяву...

Если я выйду прямо сейчас, то к обеду, скорее всего, вернусь обратно, и Симба не рассердится.

Впрочем, что-нибудь пожрать неплохо бы прихватить — хоть пару бутербродов и бутылку с питьевой водой, в такую жару мне точно захочется пить...

На часах полшестого, я натягиваю джинсы, стараясь двигаться как можно тише.

Надеваю футболку и прокрадываюсь на кухню.

В холодильнике есть сыр, я отрезаю несколько ломтиков и делаю себе четыре бутерброда. Хлеб с сыром, но без масла, масло растает на жаре. Прихватываю из холодильника большую пластиковую бутылку с минеральной водой. Хорошо, что она без газа. Терпеть не могу газированную воду — от неё в животе урчит.

И прикидываю, куда бы мне положить провизию.

Во сне таких проблем не возникает, собираясь спасать Симбу от пиратов, я совершенно не думал о том, чтобы взять с собой бутерброды.

И воду.

И всё это упаковать.

А тут приходится, ведь высота горы — почти километр.

И сколько времени мне на неё подниматься — я не знаю.

Может быть, час, а может, и два, и три...

Так что лучше найти какую-нибудь сумку типа рюкзачка, у Симбы такая должна быть, вот только где мне её искать?

Я иду в коридор и смотрю под вешалкой.

Под вешалкой пусто, пусто и на полке для головных уборов.

Точнее, там лежит всё что угодно, кроме нужной мне сумки.

Правда, есть ещё кладовка, куда я и заглядываю.

И оказываюсь прав — маленький розовый рюкзачок с двумя лямочками и кармашком.

Такой маленький, что бутылка с водой явно будет торчать наружу, но мне это не помешает.

И нести его придётся на одном плече, на оба он не налезет.

Но и это мне не помешает, главное — рюкзак нашёлся.

И ещё — надо оставить Симбе записку.

Чтобы она не разволновалась и потом не нажаловалась родителям.

Хотя жаловаться она навряд ли станет.

Но я всё равно не хочу, чтобы папенька с матушкой узнали о том, что я собираюсь делать.

Собираюсь — и сделаю.

Потому что должен...

Просто должен — и всё тут!

Я возвращаюсь на кухню, укладываю свёрток с бутербродами и бутылку с водой в рюкзачок, завязываю его и тихо-тихо, чуть не на цыпочках, отношу обратно в прихожую.

А затем иду в комнату, обнаруживаю возле Симбиного компьютера листок бумаги, аккуратно отрываю от него полоску, беру ручку и пишу:

«Симба, не волнуйся, я скоро приду. Наверное, к обеду».

И подписываюсь: «Майкл».

Записку можно оставить здесь, но пока проснувшаяся Симба доберётся до компьютера, она уже начнёт волноваться.

А этого допускать нельзя.

И я решаю положить записку рядом с её кроватью, на тумбочку — там справа тумбочка стоит.

У двери, за которой спит Симба, я медлю.

Отчего-то я боюсь входить, но солнце за зашторенным окном палит всё сильнее, мне надо спешить, и я открываю дверь.

Окно здесь тоже зашторено, однако я не смотрю на окно.

Света и так достаточно.

Симба спит на спине поперёк кровати, сбросив простыню, закинув руки за голову.

И я вижу всё, чего мне не полагается видеть.

Я вижу её грудь и чёрную поросль между ног.

Ещё никогда я не видел этого у реальной женщины.

Пусть спящей, но реальной.

Мне не хочется уходить, мне хочется стоять и смотреть: час, два, три, всё то время, пока Симба будет спать...

Но тут она вздрагивает, сводит ноги, поворачивается на бок.

Я сглатываю слюну и последний раз смотрю на спящую Симбу.

Её красные волосы кажутся сейчас такими же чёрными, как те, которые я только что видел.

Разве лишь не такими курчавыми.

Мне вдруг становится стыдно, я чувствую, что краснею.

Меня прошибает пот.

Я осторожно кладу записку на тумбочку и, стараясь не оглядываться, выхожу из комнаты.

А потом выскакиваю в коридор, хватаю рюкзачок и оказываюсь на площадке.

Я ещё могу вернуться — дверь в квартиру открыта.

Но я захлопываю её, сбегаю по лестнице вниз.

И оказываюсь в пустынном, уже залитом солнцем дворе.

Таком же пустынном и залитом солнцем, как приснившийся мне сегодня ночью белый город.

Вот только небо другого цвета, а вместо моря — гора.

И до её подножия идти совсем недолго — каких-нибудь десять минут.

Я забрасываю рюкзачок на правое плечо и убыстряю шаг.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27]