Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

1

Вывеска гласила: «Ремонт человеков».

В слове «человеков» последние две буквы, «о» и «в», были явно дописаны позднее, они были четче и ярче, а если приглядеться внимательнее, то через бессмысленно-округлую «о» можно было разглядеть еле заметную, а некогда такую же четкую и яркую букву «а».

Видимо, первоначально на вывеске было написано «Ремонт человека», но позднее кому-то – вполне возможно, что и хозяину – пришло в голову, что призыв к ремонту одного конкретного человека плохо отразится на его бизнесе.

Впрочем, мне это было все равно.

Я стояла на улице, смотрела на вывеску и думала, что надо бы подойди ближе и открыть дверь. Нажать на ручку, повернуть ручку, надавить на нее. Дверь откроется и я смогу войти внутрь.

Ветер толкнул меня в спину, проезжавшая мимо машина лихо влетела в лужу, брызги грязным веером коснулись плаща. Я отскочила и машинально вытерла лицо рукой. Потом посмотрела по сторонам, достала из кармана платок и уже им протерла вначале одну щеку, потом другую.

Дверь открылась, из нее вышел приятного вида мужчина в очках, осмотрел меня бегло с ног до головы, хмыкнул и пошел направо. Дверь не закрывалась, она будто ждала, когда я наберусь смелости и решусь войти.

Мужчина удалялся по улице медленно, мне все казалось, что он должен обернуться и снова посмотреть на меня.

Он не обернулся и я вошла в дверь.

Дверь сразу же закрылась, мне отчего-то стало намного легче.

Этот козел так и не обернулся, значит – ему что-то во мне не понравилось.

Но на то он и козел.

Послышались шаги, я подняла глаза.

Из глубины помещения навстречу мне шел человек очень странной наружности, я вновь почувствовала, как по спине пробежали мурашки, точно так же, как сегодняшним утром, когда я поняла, что мне надо одеться, выйти из дома и поехать туда, где я недавно, совсем случайно, обнаружила эту вывеску.

«Ремонт человеков».

Человек был седым, с длинными волосами, забранными в хвост. В правом ухе у него была серьга, необычайно мощные плечи и такая же мощная, выпирающая сквозь ярко-оранжевую майку грудь. И при этом он был намного ниже меня, странное зрелище: мужской торс и ноги десятилетнего мальчика.

– Вы к нам? – вежливо спросил седой.

– Здравствуйте, – опять потупив глаза, сказала я.

– Здравствуйте, так вы к нам?

– Я хочу спросить...—промямлила я и вдруг поняла, что слова застревают в горле.

– Кофе? – спросил седой. – Или чего покрепче?

– Кофе, – сказала я, решившись, – сегодня очень ветрено...

– А ветер холодный...—участливо добавил седой.

– Холодный, – подтвердила я, – да еще машина обрызгала...

– Вон туалет, – сказал седой, – там есть зеркало и раковина, а я пока сварю кофе...

Я послушно пошла в указанную сторону. Одинокая узкая дверь с блестящими буковками WC, ни мужской стилизованной фигурки, ни женской, просто WC.

– Закрывается изнутри! – проговорил мне вдогонку седой.

Я благодарно кивнула головой и вошла в туалет. Он был маленьким и чистеньким, дверь действительно закрывалась изнутри. Я повернула торчащий в замке ключ и вдруг почувствовала, что сейчас расплачусь. Разревусь. Завою белугой. Внизу живота резко заныло. Я прошла мимо зеркала, даже не посмотрев в него, толкнула матовую стеклянную дверку внутренней кабинки. Было очень чисто и на удивление приятно пахло – за туалетом следили, его чистили и драили, это было не только видно, это чувствовалось.

Я опустила белый пластиковый стульчак, расстегнула плащ, подняла юбку и резко стянула с себя колготки и трусики. И так вдруг и застыла, вновь ощутив, как по спине побежали мурашки, целое стадо, толпа, огромная армия, как сегодняшним утром, когда я вошла в свой собственный туалет и вдруг поняла, что я должна сделать.

Я резко вздохнула, села на унитаз и позволила себе расслабиться. Такого со мной еще никогда не было – чтобы я пошла в туалет не дома. Ну, почти никогда. По крайней мере, очень давно, лет пятнадцать, а то и двадцать. С моих пятнадцати, а то и двадцати. Я сидела, чувствовала, как освобождается пузырь и как по спине все ползут и ползут мурашки. Это от страха, подумала я, или от неуверенности.

От неуверенности в том, что я поступила правильно.

Когда сегодня утром решила, что мне надо выйти из дома и пойти сюда, в это странное заведение под этой странной вывеской.

Я освободила пузырь полностью.

Страх был тоже от того, что я решилась.

Я взяла чистую и так же, как и все здесь, приятно пахнущую салфетку из стопки, лежащей на полочке прямо напротив унитаза, и аккуратно промокнула ею между ног – я давно не брила там, а волосы у меня густые и жесткие, собирают капельки в самом низу, как мох в лесу после дождя.

– Кофе, – подумала я, – а вот сейчас бы в самый раз выпить кофе!

Я вымыла руки и внимательно посмотрела на свое лицо в зеркало. Оно было чистым, брызги от машины попали на плащ, но не на лицо, и потом – я его уже протирала. Платком, на улице. Я улыбнулась себе в зеркало, зеркало осклабилось в ответ. Мне захотелось разбить его, чтобы больше никогда не видеть своего отражения.

– Терпи, – сказала я зеркалу, – ты пришла сюда, значит, ты решилась!

Зеркало вновь осклабилось и я показала ему язык. Он был с каким-то неприятным налетом и я вдруг покраснела. Мне стало стыдно, что у меня такой язык, что я вся такая – в забрызганном плаще и с давно не бритым лобком. И не только лобком.

Ожидаемого слова я не произнесла, даже самой себе.

Ожидаемое слово осталось невысказанным.

Седой уже должен был сварить кофе и мне давно пора выйти из туалета.

Закрыть за собой дверь с блестящими буковками WC и сказать, наконец-то, седому, зачем я сюда пришла.

В это ветреное утро с остатками ночного дождя.

Когда на дорогах лужи и машины проносятся прямо по ним.

И грязные брызги летят тебе на плащ, а кажется, что на лицо.

– Кофе готов, – сказал седой и поинтересовался, все ли в порядке.

– В порядке, – улыбнулась я и села в уютное кресло.

Такое же уютное, как местный туалет.

– Ну и...—с вопросительной интонацией начал седой.

– Вывеска, – сказала я, – это что...

– Это – правда! – сказал седой.

Я отхлебнула кофе, он был горячий, крепкий и терпкий.

– С травками, – сказал седой, – я добавляю туда кардамон и корицу, а иногда и кориандр. Сегодня я добавил немного кориандра, он дает свежую горчинку, чувствуется?

Я сделала еще глоток и сказала: – Чувствуется.

– Да, это правда, – сказал седой, – мы делаем ремонт любому, что надо – то и починим...

– А если мне надо не это? – спросила я.

– Не это? – седой задумался, а потом вдруг машинально посмотрел на входную дверь.

– У меня есть деньги, – сказала я, – немного, но есть.

Седой поднялся и пошел к двери. Она была плотно закрыта, но седой, видимо, решил проверить. И повернуть ключ. Изнутри.

Седой повернул ключ изнутри и, проверяя, подергал дверь. Она не открывалась, седой как-то странно хрюкнул.

– Деньги, – задумчиво сказал он, возвращаясь ко мне.

– Деньги, – сказала я, – немного, но есть.

– А что надо? – спросил седой.

– Глаз, – набравшись смелости, ответила я.

– Глаз? – удивился седой.

– Да, глаз, – повторила я.

– Вам? – спросил, вдруг заулыбавшись, седой.

– Нет, – тихо сказала я, – мужчине...

– Мужу... – как бы сам себе сказал седой.

– Это важно? – поинтересовалась я.

– Нет, – бодро сказал седой, а потом добавил: – Я, кажется, понял...

– Что? – поинтересовалась я.

– Вы хотите знать, где он бывает и что он делает, вы хотите присутствовать при этом, вы хотите чувствовать то же, что он, вы хотите стать им...

Я промолчала.

– Это противозаконно! – сказал седой.

– А вывеска? – спросила я.

– Это можно, – ответил седой, – это просто ремонт.

– Это тоже ремонт, – проговорила я, – вы отремонтируете меня, иначе меня не будет...

– Как это? – - удивился седой.

Я смотрела на седого и думала, как ему сказать, чтобы он не посчитал меня за сумасшедшую. За сумасшедшую тридцатишестилетнюю бабу, ввалившуюся к нему одним хмурым весенним утром, когда на улице было ветрено, а ночью шел дождь. Сильный и холодный, только вот под утро, уже на грани с рассветом, он начал утихать и утром о нем напоминали только лужи. И сумасшедшая тридцатишестилетняя баба ввалилась к нему в дверь, расположенная над которой вывеска гласила «Ремонт человеков». Баба зашла в туалет, в котором и пописала. Леди помочилась в чистый унитаз и отправилась пить кофе, хотя ей надо совсем другого. Но вот как обо всем этом сказать?

– Ну, – повторил седой, – как это?

– Он хочет меня убить, – наконец выдавила я из себя.

– Муж... – сказал седой.

– Муж, – повторила я.

– Наймите сыщика, – посоветовал седой и закурил.

Я облизала внезапно пересохшие губы.

– Курите, курите, - сказал седой. – курите, если хотите...

Я закурила.

– Сыщик – это хорошо, – продолжил седой, – он вам обо всем будет докладывать... У вас ведь есть деньги?

– Есть, – ответила я, выпуская дым куда-то под потолок, – но сыщик мне не нужен. Я хочу все видеть сама...

– Видеть? – переспросил седой.

– Видеть, – повторила я, замолчала, а потом решительно добавила: – и чувствовать...

– Зачем? – удивился седой.

Я могла ему не отвечать, потому что клиенты не обязаны отвечать на такие вопросы. Но я была странным клиентом, нетипичным, я хотела того, с чем сюда, обычно, не приходили. И потому я решила ответить.

– Я не хочу умирать, – сказала я, – это первое.

– Понятно, – сказал седой и предложил мне еще кофе.

– Нет, спасибо, – мотнула я головой и продолжила.

Я продолжила о том, что первое – это далеко еще не самое важное. Самое важное в другом: я хочу знать, почему он решил сделать это и я хочу быть готова к этому. Нет, не к смерти. К тому, чтобы сделать все, чтобы ее избежать...

– Так просто исчезните, – сказал седой, – мир большой, исчезнуть всегда можно...

– У меня не так много денег, – ответила я, – да и потом: он не даст мне сделать этого. Если он решил...

– А он решил? – в уже знакомой мне манере переспросил седой.

– Вот это-то я и хочу знать! – сказала я каким-то очень тихим и очень торжественным голосом.

– Это невозможно, – сказал седой, – что бы я вам не предложил, я не могу сделать одного6 я не могу впустить вас в его мозг, вы можете видеть, вы можете даже чувствовать, но вам не влезть в его мысли...

– Я догадаюсь, – сказала я, – я всегда была догадливой...

– Дети есть? – вдруг как-то обреченно спросил седой.

– Нет, – так же обреченно ответила я, – детей нет...

Седой затушил сигарету, я последовала его примеру.

– Посидите немного, – сказал седой и пошел к шкафам, напоминавшим аптечные.

Он начал открывать ящички, а я смотрела ему в спину.

У него действительно были маленькие и тоненькие ножки десятилетнего мальчика и мощный, мускулистый, накаченный, рельефный торс взрослого мужчины. И он был по-настоящему седым, с длинными волосами, забранными в хвост.

Я подумала о том, занимается ли он с кем-нибудь любовью, а если занимается, то кто это – мужчина или женщина. И какого роста. И как седой делает это. Я подумала об этом и почувствовала, что начала краснеть.

– Вот, – сказал седой, возвращаясь с какой-то коробочкой, – вот то, что вам надо!

Он сел обратно в кресло, положив коробочку на стеклянный столик, стоявший между нами. Между двумя пустыми чашками из-под кофе и рядом с пепельницей с двумя окурками. Моя сигарета была выкурена почти до фильтра, а на фильтре были хорошо заметны следы губной помады.

– Деньги, – сказал седой, – сколько у вас денег?

Я сняла сумочку с плеча, подумав, что вот ведь как странно: даже в туалете я не сняла ее, даже здесь, когда села в кресло и стала пить кофе. Пить кофе, курить и говорить седому, зачем я сюда пришла.

Я сняла сумочку, расстегнула, достала из нее пачку денег, туго перетянутых резинкой для волос. Моей собственной резинкой для моих собственных волос.

– Доллары, надеюсь? – вкрадчиво спросил седой.

– Доллары, – ответила я, вспомнив, как еще вчера ходила по обменным пунктам, чтобы выгадать на курсе.

– Доллары, – сказал седой, это хорошо, и сколько их?

Я пододвинула пачку к нему. Седой взял, легко стянул резинку и начал пересчитывать.

– Мало, – сказал он, закончив считать, – к сожалению, мало!

Я опять покраснела и почувствовала, как внизу живота снова резко заныло. Эти деньги были все, что я смогла достать. Заработать, отложить, занять. И их было мало.

Я посмотрела на седого и улыбнулась. Виновато улыбнулась и облизала губы языком. Седой ухмыльнулся и как-то очень расслабленно спросил: – А ты умеешь?

Я опять покраснела, на этот раз – до самых кончиков волос. Я поняла, о чем спросил седой. Как поняла и то, что готова сейчас на все. Даже встать на колени и взять у него в рот, если ему очень этого захочется. У меня больше не было денег, их было неоткуда взять, но уйти отсюда просто так я не могла. Я встала из кресла и сняла плащ.

– Успокойся, – властно сказал седой, – успокойся и сядь обратно!

Я продолжала стоять, растерянно глядя на седого.

– Сядь! – приказал он еще более властно.

Боль внизу живота стала невыносимой, мне опять безумно захотелось в туалет. Второй раз за какие-то несколько минут. То ли пять, то ли десять.

– Сядь! – вновь проговорил седой. – И не делай глупостей!

Боль так же внезапно прошла и я села обратно в кресло.

– Я дам тебе это и скажу, что делать, – тихо проговорил седой, – и ты мне останешься должна.

– Сколько? – так же тихо спросила я.

– Еще столько же, – сказал седой, – если ты выживешь, если тебя не убьют... Он что, действительно хочет тебя убить?

– Да, – выжала я из себя, – хочет...

– Значит, это будет аванс... А если он тебя не убьет, то ты со мной рассчитаешься сполна... Скажем, через месяц... Месяца хватит?

Я подумала о том, смогу ли найти за месяц еще точно такую же сумму денег. Эту я собирала полгода. Но седой готов ждать еще месяц и мне не надо было вставать перед ним на колени и брать у него в рот. Может быть, через месяц, если я не найду такой же суммы и если останусь в живых. Взять в рот, лечь под него, сделать все, что угодно, но не сейчас.

– Хватит... – сказала я и неуверенно добавила: – Наверное...

– Месяц... – почти что пропел седой, – если тебя не убьют...

Я снова закурила и посмотрела в сторону коробочки.

– Возьми, – проговорил седой, – возьми и открой!

Я взяла коробочку. Она была легкой, почти невесомой. Сверху обтянута черной кожей, маленькая серебристая защелка сбоку. Серебристая защелка из какого-то металла.

– Открой, – опять тем же властным голосом сказал седой.

Я открыла коробочку легко, без напряжения. В ней лежали два матовых шестигранных кубика. Каждый не больше сантиметра в диаметре.

– Один – тебе! – седой аккуратно взял кубик, повертел его перед моим лицом и положил обратно. Я заметила, что этот кубик лежал слева.

– Второй – ему! – седой повертел перед моими глазами правым кубиком.

– Что с ними делать? – очень тихо спросила я. – Съесть?

Седой засмеялся, вначале негромко, потом все сильнее и сильнее, пока на глазах его не показались слезы.

– Чего в этом смешного? – обиженно спросила я.

Седой промокнул глаза большим, отлично выглаженным носовым платком, а потом наклонился ко мне через стол.

– Съесть, – сказал седой. – съесть... Съесть, а потом выкакать обратно. Ты за это платишь такие деньги ?

– Тогда что с ними делать? – опять спросила я.

Седой снова взял левый кубик из коробочки и пристально посмотрел на меня.

– Раздевайся! – сказал седой.

– Вся? – смущенно спросила я.

– Нет, – сказал седой, – грудь, оголи грудь...

Я медленно расстегнула кофточку, помедлила, потом сняла ее совсем и посмотрела на седого.

– Лифчик, – сказал седой, – лифчик тоже снимай!

Я сняла лифчик, чувство было такое, что я сижу на приеме у врача. Я больше не краснела, седой перестал быть мужчиной, даже таким, с ногами десятилетнего ребенка.

– Все? – деловито спросила я.

Седой встал и подошел ко мне. Грудь начала покрываться пупырышками – в помещении было не очень тепло.

Я никогда не стеснялась своей груди, когда-то я ей даже гордилась. Лет десять назад. Сейчас уже не горжусь, но все еще не стесняюсь. Седой смотрел на мою грудь, я чувствовала, как она покрывается пупырышками и как отчего-то немеют соски. Седой вдруг больно ущипнул меня за левую грудь, так больно, что я вскрикнула.

– Все хорошо, – сказал седой, – все просто отлично!

И с этими словами он прижал кубик к моей левой груди.

Я почувствовала жжение.

Вначале легкое, потом все сильнее и сильнее.

Жжение и как будто укус.

Кубик перестал быть матовым, вначале он стал совсем прозрачным, как хорошо отмытое окно, а затем начал становиться цвета моей кожи.

И стал в эту кожу врастать.

Я смотрела, как он врастает в мою грудь, будто буравя в ней норку. Кубик буравил норку в моей левой груди и исчезал в ней, как крот в земляном ходу.

Жгло уже изнутри, вся грудь была горячей, такой горячей, что я боялась к ней прикоснуться.

И вдруг все это кончилось. Норка заросла, крот исчез в земле, кубик уютно устроился где-то внутри моей левой груди, чуть ли не по прямой линии от соска.

– Я же сказал, – улыбнулся седой, – все будет хорошо, все будет просто отлично!

Я оделась и вновь села в кресло.

– А что дальше? – спросила я.

– Дальше самое сложное, – сказал седой. – Ты ведь не можешь привести его сюда?

– Не могу, – согласилась я.

– Тогда ты должна сама придумать, как сделать это! – с этими словами седой закрыл коробочку и протянул ее мне.

– Обязательно в левую грудь? – спросила я.

– Обязательно, – сказал седой, – если, конечно, у него сердце с левой стороны...

– С левой, – я утвердительно кивнула головой, – это я точно знаю, что с левой...

– Через месяц, – сказал седой, – думаю, что ты успеешь...

– Я все буду видеть? – спросила я.

– И даже чувствовать, – ответил седой, провожая меня до двери. – Разве что мысли читать не будешь.

Внутри моей левой груди уже все успокоилось, разве что немного покалывало, с холодком и даже приятно...

– Удачи! – сказал седой, закрывая за мной дверь.

– А почему человеков? – спросила я, не удержавшись.

– Было человека, – пробурчал седой, удерживая дверь приоткрытой, – только народ плохо шел, пришлось переделать...

– И что, лучше стало? – поинтересовалась я.

– Не жалуюсь, – ответил седой, закрывая дверь.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]