Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

10

– Здравствуй, милый, – говорю ему, открывая дверь, – я сегодня безумно соскучилась!

Он довольно улыбается, хотя глаза его отчего-то мертвы.

Видимо, действительно устал.

Много работы, очень много работы.

– Давай, помогу! – предлагаю я, когда он начинает снимать плащ.

Черный плащ модели « как я похож на секретного агента».

Остается поднять воротник, надеть черные очки и засунуть руки в карманы.

– Я так тебя ждала, – продолжаю обволакивать его ласковой паутиной своего голоса, – у нас сегодня замечательный ужин, ты хочешь есть?

– Хочу, – отвечает он, улыбается мне в ответ, но глаза все так же мертвы.

Я правильно сделала, что осталась в халате.

Если бы я надела черное платье, то это бы его изумило.

Сегодня никакого праздника, просто день. Обычный день.

Точнее, просто обычный вечер. Вечер без даты.

Хотя даты – это по его части, я обычно их не помню, я даже забываю годовщину свадьбы, помню лишь дни рождения. А он помнит все. Даже день, когда взял меня в ванной. И самые дорогие подарки – всегда в этот день. Уже восемь лет подряд. Хотя все это не важно, важно другое – я чувствую, что веду себя не так, как обычно, я более навязчива, я нежна, как новобрачная.

И он это тоже чувствует.

– Что случилось? – спрашивает он.

«Ничего, милый, – хочется ответить мне, – совсем, совсем ничего. Ну, сходила, разве что, утром в одно место и приобрела там одну замечательную штучку, в двух экземплярах, для себя и для тебя, прежде всего – для тебя. Ведь это ты хочешь убить меня, милый, не так ли? Ты не отвечаешь, тебе нечего сказать... Ты молчишь, дорогой мой, ты раздеваешься, ты проходишь в комнату, кладешь на стол папку с бумагами, снимаешь пиджак, развязываешь галстук, расстегиваешь пуговицы на рубашке и все молчишь, и совершенно ничего не случилось, я просто жду тебя, жду весь день, весь день думаю о тебе...»

– Ничего, – отвечаю, кокетливо улыбаясь, – я действительно просто соскучилась!

– Я устал, – говорит он, – день был тяжелым...

– Напустить тебе ванну? – спрашиваю, забирая у него рубашку, завтра он наденет другую, свежую, под другой галстук, а эту я брошу в корзину для грязного белья.

– Нет, – говорит он, – приму душ...

– Тогда я разогреваю ужин, – и подмигиваю ему, будто обещаю, что сделаю все возможное, чтобы снять с него усталость и чтобы он, хорошо поужинав, смог насладиться в полной мере остатком вечера. Что сделаю, чтобы снять, чтобы он. Что, чтобы, чтобы.

Он улыбается в ответ и идет в ванную, слышно, как включается душ, сейчас он начнет там насвистывать, дурацкая привычка, к которой я, впрочем, уже привыкла за эти годы. Фальшиво насвистывать какую-нибудь модную песенку. Он слушает их в машине, переключая волну за волной. Так можно ехать и не напрягаться, говорит он, когда я сижу рядом, они что-то поют, а я слушаю и не слышу.

Не слышит, но запоминает и пытается потом фальшиво насвистывать.

К примеру, принимая душ.

Или одеваясь утром.

Или сидя за компьютером, ползая в интернете.

Сорокалетний мужчина, читающий дурацкие анекдоты в сети. Когда я говорю, что он не читает, то я говорю о книгах. В интернете он может и почитать. Впрочем, сомневаюсь, чтобы этот текст с дискеты он скачал из сети, по крайней мере, этому должно быть объяснение, а у меня его нет, хотя я давно привыкла, что почти все его поступки можно объяснить.

Точнее, я могу объяснить: за восемь лет я изучила его очень хорошо.

Я не могу сказать, что он предельно рационален и прагматичен, но ему практически не свойственно поддаваться импульсам. И даже то, что случилось много лет назад в ванной комнате моего брата, не было импульсом, это был поступок мужчины, по крайней мере, для него. Он сам это так объяснил мне одним летним вечером, в первый год нашего романа. То есть тогда, когда у нас уже был роман. Начался роман. Коитус продолжился романом и прозвучало слово «люблю».

Вот только не помню, кто сказал его первым. Наверное, все же я. И виной этому тоже был запах. Тот самый, который свел меня с ума и за которым я была готова идти куда угодно. И шла. Между прочим, этот запах есть до сих пор, даже сейчас, когда он в ванной, а я накрываю на стол и уже несу разогретую курицу, от которой все еще исходит божественный аромат, я чувствую этот его запах. Не пота, не лесного зверя, не мужчины-самца. Просто тот единственный запах, который щекочет мне ноздри и заставляет влажнеть между ног.

Я достаю бутылку красного вина – для себя.

Виски себе он достанет сам. Не женское это дело – выбирать мужу виски.

А в тот летний вечер, когда я набралась смелости и спросила его о том, почему он повел себя так нагло тогда, в нашу первую встречу, он не задумываясь ответил: – Потому, что тебе это было надо!

– И как это ты понял? – смеясь, сказала я.

– У тебя были пустые глаза, – говоря это, он смотрел не на меня, а в сторону. – Даже не пустые, а не живые. Когда у женщины такие глаза, то это значит одно – ей необходим мужчина...

– Ты не прав, – проговорила я, – да и потом, у меня ведь тогда был мужчина, каждый день, каждую ночь, мы были вместе...

– Вы не были вместе, – сказал он как-то очень твердо, – это был просто не твой мужчина...

Самое смешное, что в то лето я все еще жила с тем мужчиной. Или не с тем. С тем, с которым жила, но не с тем, с которым должна была жить.

– Ну и что, – не унималась я, – это ведь не повод для того, чтобы грубо насиловать меня в ванной!

– Я могу это сделать и сейчас, – сказал он и больно сжал мне правое запястье.

И я замолчала, я поняла, что он и вправду может сделать это. Здесь, на улице, где светло и где много народа.

Он отпустил мою руку и проговорил: – Просто тогда мне показалось, что тебе надо, чтобы кто-то проделал это с тобой. Ты этого хотела, но боялась себе признаться. И ведь ты не сопротивлялась, значит, ты этого ждала!

Он был логичен. Мужчина, который всегда делает то, что он должен сделать.

Мужчина прежде всего потому, что ведет себя как мужчина.

Пусть даже в его собственном понимании.

Не в моем.

Я ставлю на стол салат и раскладываю приборы. Две тарелки. Два ножа. Две вилки.

Одна рюмка.

Под вино.

Бокал под виски он поставит себе сам.

Свист прекращается, слышно, как перестает работать душ.

Я знаю, что он сейчас сделает – он наденет халат и выйдет из ванной.

Все как всегда.

За исключением того, что он хочет меня убить и что я нашла странный текст на дискете.

И того, что у меня под левой грудью пульсирует кубик Седого.

А второй мне надо внедрить в его тело. Вживить, имплантировать.

В тело собственного мужа.

Я смотрю на часы: почти девять, сейчас он сядет за стол и включит телевизор. В девять начнутся новости, он будет есть курицу, запеченую в пергаменте. С салатом. И пить виски.

– Какой стол, – говорит он, заходя в комнату, – у нас что за праздник?

– Я же соскучилась, – улыбаюсь в ответ, – хочешь выпить?

– Как и ты! – и он уходит к себе в кабинет за виски.

Я сажусь за стол и вдруг чувствую, как ноги у меня предательски слабеют. Сегодня был слишком тяжелый день не только для него, для меня он был еще тяжелее. И для меня он еще не закончился. И если он уже готов расслабиться, то мне до этого далеко. Ведь я не знаю, что начнется после того, как кубик Седого поселится и в его теле. Что тогда произойдет со мной, что я буду видеть и чувствовать. Видеть и чувствовать, но не слышать – так сказал Седой.

Я наливаю себе вина, немного, половину рюмки.

Наливаю и сразу же выпиваю.

– Ты нервничаешь? – спрашивает он, заходя в комнату. В халате, в одной руке – бутылка с виски, в другой – бокал толстого стекла.

– Нет, – опять улыбаюсь я, – просто решила тебя не дожидаться!

Ответ его устраивает, потому что ничего особенного в этом нет. В том, что я выпила до него. Я не алкоголичка и он это знает. Я могу вообще не пить, хотя могу выпить и не меньше его. Иногда, когда мне попадает возжа под хвост – это его слова.

Он отрезает куриную ножку и накладывает себе салат.

И наливает немного виски.

Чуть-чуть, на один палец.

И сразу выпивает.

И начинает ужинать.

Прелестная семейная картина, все должны завидовать.

Соседи справа, соседи слева.

Друзья и подруги.

Сослуживицы и сослуживцы.

Они и завидуют, они считают, что мы образцовая пара и если что нам и мешает, так это то, что у нас нет детей.

И, в общем-то, они правы.

Мы действительно – образцовая пара.

И у нас почти нет проблем.

И у нас все хорошо материально.

И отлично в сексуальной сфере.

И есть общие интересы.

И мы вместе уже восемь лет.

И никто из них не знает, что в нижнем правом ящике его стола лежат нож и дискета со странным текстом, который я все же успела пробежать глазами, ожидая, пока он придет домой.

Про стареющего мужчину и молодую женщину.

Женщина подарила мужчине ночь любви, а потом ее убили.

Тем самым ножом, что лежит рядом с дискетой.

Абсолютно дурацкий текст, но я никак не могу его забыть.

Мужчина без имени и женщина без имени, хотя мне кажется, что у них должны быть имена и что я с ними еще встречусь, не смогу не встретиться.

Я наливаю себе еще вина и спрашиваю: – Ну как, вкусно получилось?

– Обалденно! – отвечает он, а потом добавляет: – Ты у меня потрясающа!

– Знаю, – говорю я, и ем свою порцию курицы.

– Я возьму еще ножку? – спрашивает он.

– Конечно, – мурлыкаю в ответ, как и положено образцовой жене, довольной, что ужин ей удался, – я ведь специально старалась!

Он наливает себе еще немного виски, но пьет не сразу. Он включает телевизор, находит новости, кладет на тарелку еще одну куриную ножку, а уже потом берет в руку бокал.

Халат на его груди распахивается и я смотрю на жесткие курчавые волосы, которые так хорошо перебирать, когда лежишь рядом с ним в постели.

От них тоже исходит запах, я чувствую его сейчас особенно сильно.

На груди у него волосы жесткие, на руках – мягкие.

– Я похож на обезьяну? – иногда спрашивает он, иногда, когда бывает в каком-то особенно дурашливом настроении.

– На гориллу! – отвечаю я.

И он начинает изображать из себя гориллу, но это продолжается минуты две, не больше. Потом он снова становится серьезен, дурашливое настроение улетучивается, мужчина не может себе позволить быть таким, даже наедине с женой.

Настоящий мужчина. Мачо.

Мачо натуралис.

Горилла, орангутанг, гиббон.

Я никогда не смогла бы заняться любовью с настоящей обезьяной. Как-то раз, когда мы поехали в очередной теплый вояж, как мне помнится, это были Эмираты, он взял напрокат машину и повез меня в зоопарк, который считается чуть ли не самым большим в мире. Было очень жарко, под плюс пятьдесят – отчего-то этот теплый вояж он решил предпринять в августе, когда у нас уже тянет осенью, а в Эмиратах разгар палящего лета.

Из-за жары в зоопарке почти никого не было. Мы дотащились от касс до стоянки автопоезда, погрузились в один из продуваемых горячим аравийским ветром вагончиков, поезд тронулся и покатил мимо вольер, в которых не было видно никого из обитателей —жара всех загнала в тень, кого в вольеры, кого под унылые, но развесистые и такие чужие под этим голубым и пустынным небом деревья. Я отхлебывала ледяную колу из жестяной банки и чувствовала, как с каждой минутой кола в банке становится теплее.

Наконец поезд остановился, мы выбрались из вагончика, жара обрушилась на нас со всех сторон, перед нами был вольер с двойной оградой, в котором тоже никого не было.

С нами здесь выгрузилось еще несколько человек, так же, как и мы, изнывающих от жары. Один из них, высокий и грузный белый, вдруг подошел прямо к ограде и кинул за нее запечатанную – хотя может, это мне лишь так показалось – банку колы.

Банка пролетела метров пятнадцать и запрыгала по раскаленному песку, остановилась, опять покатилась, снова остановилась, и тут из желто-синего домика, так бессмысленно и смешно смотрящегося внутри этой вольеры вышло нечто.

Это была горилла, самец. Горилл, так, наверное, надо его называть.

Из домика вышел горилл, он был огромным и шел, странно переваливаясь на своих мощных, волосатых лапах, с неестественно вывернутыми ступнями.

Видимо, песок был настолько горячим, что у него были обожжены подошвы.

Это был настоящий Кинг-Конг, когда горилл показывают по телевизору, то они выглядят намного меньше.

Женщина, стоящая рядом с грузным белым, восторженно завизжала.

А я смотрела молча. Мне хорошо было видно то, что болталось у горилла между ног.

Слишком большое, такое большое бывает, наверное, лишь у лошадей.

Он бы не просто разорвал меня, он бы меня сразу убил.

– Спасибо, – говорит он, отложив нож и вилку, – было действительно очень вкусно!

И зевнул.

Сейчас он скажет, что хочет полежать, потому что устал. А плотная еда и виски разморили его в конец.

Дурацкая, между прочим, фраза.

– Я пойду, помою руки, – зачем-то докладывает он и встает из-за стола.

Я допиваю вино и смотрю на бутылку.

Можно налить еще, но можно и не наливать.

Лучше не наливать, потому что я тогда расслаблюсь и забуду о том, что должна сделать.

А забывать этого мне нельзя.

Лучше прибрать на столе и помыть посуду.

Милый семейный ужин подошел к концу.

Пока я буду мыть посуду, он успеет не только помыть руки, но и покурить. А покурив, может сразу же залечь в постель. Лечь, заползти, забраться, уютно устроится под одеялом.

И ждать меня, хотя может и не ждать.

Он сегодня действительно устал, так что ему может быть не до любви.

Такое бывает, мужчина устал, мужчина не хочет, мужчине надо отдохнуть.

И ничего страшного в этом нет, вот только сегодня меня это не устраивает.

Я домываю посуду и иду в душ.

Третий раз за день.

Первый раз утром, перед походом к Седому.

Второй раз днем, после возвращения, когда, выпив коньяка, я долго и трепетно занималась там собой.

И в третий – сейчас, перед тем, как сделать главное, ради чего и был прожит сегодняшний день.

Но на этот раз я принимаю душ быстро, будто тороплюсь, хотя это так на самом деле. Я хочу лечь с ним до того, как он заснет, я хочу успеть поласкать его, обласкать, доставить ему наслаждение. Он этого заслужил – хотя бы тем, что тогда, в ванной у брата, решил, что мне нужен мужчина. И не просто какой-то абстрактный мужчина, а именно он. И был прав. Он был мне нужен тогда, он нужен мне и сейчас, он не горилла, с ним я могу заниматься любовью.

Я вытираюсь, выхожу из ванной, даже не набросив халата.

Второй кубик Седого давно уже приготовлен, он лежит там, в спальне, в моей тумбочке, с моей стороны кровати, где я держу ночные смазки и кремы.

Я захожу в спальню и вижу, что он спит.

Он лежит на спине, закинув руки за голову. Видимо, прилег так, накрылся одеялом и сразу уснул.

Сразу и крепко.

Тяжелый день, плотный ужин и виски.

Пусть всего-то две небольших порции, грамм сто, два глотка по пятьдесят граммов.

Я стою у кровати и думаю, что мне делать.

Можно разбудить его, вот только стоит ли это делать? Он лежит на спине, как будто заранее зная, что ждет его и как он должен себя вести.

Лежать на спине с закрытыми глазами и спать, покорно ожидая, пока жена не прикоснется к левой стороне его груди.

Чуть ниже соска.

Почти прямо над сердцем.

Я беру кубик Седого из тумбочки, он теплый и чуть пульсирует в моей левой руке.

Я перекладываю его в правую, ложусь рядом и смотрю, как он спит.

Спокойно, умиротворенно, с какой-то странной улыбкой на губах.

Он улыбается во сне и мне внезапно становится страшно.

Нож, которым убили молодую женщину с дискеты, все еще находится в нашем доме, и этим ножом так же могут убить меня.

С такой же улыбкой на губах. Убить так же спокойно и умиротворенно.

Я кладу левую руку ему на грудь и начинаю перебирать волосы. Я перебираю их, развожу в разные стороны, чтобы очистить хотя бы маленький кусочек кожи. Чистой кожи, смуглой кожи, так сильно пахнущей кожи. Перебираю ласково, чтобы он не проснулся. Я хотела дать ему сегодня больше, но ему хватило и курицы с салатом. И двух порций виски. А сейчас он спит. Спокойно, умиротворенно, хочется даже добавить – безмятежно. И с какой-то странной улыбкой на губах.

Я улыбаюсь точно так же, вновь бережно перекладываю кубик Седого в левую руку и прижимаю к его груди.

И смотрю, как он начинает пульсировать и сливаться с его телом.

Серебристо-матовый жук, буравящий себе уютную телесную норку.

Вот он совсем исчезает в ней, на коже не остается и следа.

В голове у меня вдруг что-то лопается, будто разорвался какой-то из сосудиков. Наверное, это от перенапряжения, хотя может быть, и от другого.

От того, что я скоро буду видеть и чувствовать, но не слышать.

Я ложусь на свою половину кровати, закрываю глаза и жду, когда это начнется.

И чувствую, как в меня постепенно входят его сны.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]