Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

13

Она была совсем не похожа на меня.

И это самое странное.

И мы, и они всегда консервативны в выборе нового партнера.

Он должен напоминать предыдущего, хоть чем-то, хоть немного, но напоминать.

Овалом лица, прищуром глаз.

Наверное, это все на чисто подсознательном уровне. Откуда-нибудь из давнего прошлого, может быть, что и утробного.

Хотя все это уже психоанализ, а я его не понимаю.

Мне никогда не приходило в голову, что я могу переспать с отцом, или что отец может захотеть это сделать со мной.

Правда, у меня нет отца.

То есть, был кто-то, кто обрюхатил мою мать почти тридцать шесть лет и девять месяцев тому назад.

И она понесла.

Она забеременела мною, когда ей еще не было двадцати, по моему, в восемнадцать.

И родила.

И я жила с ней, пока не решила, что все – хватит, баста, пора рвать когти.

Но и все то время, пока я жила с ней, и тогда, когда ушла и стала жить отдельно, мать ни слова не сказала мне про отца.

Дома были фотографии мужчин, но ни в одну она не ткнула пальцем и не сказала: это он.

Тень без очертаний и без намеков на лицо.

Просто тень.

Поэтому мне бесполезно разыскивать в облике моих партнеров что-то, что указывало бы на него.

Хотя партнеров этих было не так много, но в них во всех было одно объединяющее.

Это я понимаю сейчас, и именно сейчас я могу в этом признаться.

У них должны быть волосатые руки.

Они могут быть разного роста и разного веса, они могут быть лысыми, а могут быть и с густой шевелюрой, но руки у них должны быть волосатыми.

Почему – не знаю, видимо, это все тоже на подсознательном уровне, но я не люблю в этом копаться.

И для них тоже важно, чтобы их девушки были в чем-то схожи.

Девушки, женщины, подруги, жены, любовницы.

Они могут быть блондинками и брюнетками, русыми и шатенками, они могут быть с длинными волосами и коротко стриженные.

У них может быть разного размера грудь и разного цвета глаза.

У них может быть разный рост, но все равно что-то должно быть общее.

Во всех.

Я знаю, что для моего мужа – это рот.

И дело не в том, что он западает на эту часть лица исключительно из-за того, что предпочитает всему оральный секс.

Он его любит, он его просто обожает, хотя это можно сказать про них всех, скопом, про мужчин как про класс в биологическом понимании. Такая видовая привязанность.

Порою, когда я размышляю об этом, мне кажется что дело тут не только в наслаждении как таковом.

Дело в мужском эгоцентризме, в желании и привычке ощущать себя пупами земли.

Когда его член погружается в мой рот, то он чувствует себя владыкой мира.

Конечно, ему это приятно, конечно, он просто млеет от того, что я ему делаю.

Но еще ему нравится смотреть на свой конец и на то, как он погружается в мой рот.

И как мои губы обхватывают его.

И на то, какая я покорная – на коленях, у него между ног.

И почему-то он забывает, что рот у меня полон зубов.

Почему-то они все об этом забывают.

О том, что если я захочу, то он никогда не сможет больше никому вставить.

Что они все не смогут этого сделать.

Что они лишаться главного, чем так гордятся и с чем так носятся в своей жизни – собственных гениталий.

Пусть даже мои зубы отнюдь не зубы акулы, их меньше, они не такие острые.

Но это все равно зубы и я могу пустить их в ход.

Как он может пустить в дело тот самый нож, что все еще лежит в нижнем ящике его стола.

Вот только она совсем не похожа на меня и это меня пугает еще больше.

И рот у нее не большой, а маленький, сердечком.

И она высокая, почти с него.

То есть, явно выше меня.

И у нее полная грудь и длинные рыжие волосы.

Глаза я рассмотреть не могу, для этого мне надо навести фокус, но я этого пока не умею.

Просто что-то происходит там. в левой половине моего мозга.

Там мой муж нежно здоровается с молодой женщиной, а потом проходит в комнату.

Комната пуста.

В комнате нет никого.

В комнате лишь стол, два кресла и несколько шкафов с книгами.

И еще – телевизор, видеомагнитофон и музыкальный центр.

И из комнаты ведет дверь в другую комнату, но мой муж туда не входит.

Он подходит к одному из шкафов и начинает смотреть на полки.

Я вижу, что на них не книги, а компакт-диски, муж выбирает один и идет к музыкальному центру.

Дома он никогда не слушает музыку, он никогда не занимается со мной любовью под музыку, я вообще думала, что он ненавидит музыку.

Видимо, я ошибалась.

Мне паршиво от того, насколько я ошибалась.

У нее маленький рот сердечком и высокая грудь – это видно даже через тот свитер, что сейчас на ней.

Свитер зеленого цвета, почему это рыжие так любят зеленое?

Но самое мерзкое в другом. В том. что все оказалось так просто.

И даже – примитивно.

Примитивно и просто, просто и примитивно.

У него появилась женщина, стоило ли ради этого ходить к Седому?

И сходить с ума все эти недели и дни?

Роман на стороне, кто из них этого себе не позволяет?

Самое скучное и банальное, что только можно представить.

Сейчас она подойдет к нему и они начнут обниматься, а потом он станет ее раздевать.

И я увижу, как она выглядит без своего свитера и без джинсов: она в джинсах, видимо, предпочитает спортивное, хотя, может, это только дома.

Она у себя дома и мой муж у нее дома.

И я увижу со стороны, как он нагибает ее и трахает.

Как это он делает со мной я видела только несколько раз, в гостиничных номерах с большим зеркалом.

И мне это нравилось, не знаю, понравится ли сейчас.

Я ненавижу ее, хотя в ней нет ничего отталкивающего.

Хотя в любой другой ситуации она бы мне даже понравилась.

У нее располагающее лицо и я, наконец, могу рассмотреть ее глаза. Близко, очень близко. Видимо, мне удалось сосредоточиться, хотя в левом виске опять запульсировала боль.

Я хочу, чтобы ему стало больно.

У нее маленький рот сердечком, но в нем тоже есть зубы.

И пусть она пустит их в ход, плевать на то, что это мой муж, но пусть она вонзит их в его член. Толстый и сильный. Которым он так гордится, как и все они.

Наверное, все дело в том, что у них он есть, а у нас – нет. У нас ничего там нет, кроме дыры. А дырой гордиться нельзя, с дырой живешь, но с ней не разговариваешь.

А они с ним разговаривают, каждый со своим, это их сила и это – их слабость.

Они смешны в этом, они в этом жалки.

Я ненавижу их всех, но больше всех я ненавижу его!

Она входит в комнату и приносит поднос с тремя чашками и кофейником.

Кофейник и три чашки.

Три чашки.

Три!

Я ничего не понимаю, боль из левого виска переходит в правый.

Он включает центр, видимо, они слушают музыку.

Поднос с чашками и кофейником стоит на столе.

На столике – маленьком и аккуратном, с каким-то красивым узором на столешнице.

Вот только я не могу его пока рассмотреть.

Они садятся в кресла.

Друг напротив друга.

Мило улыбаясь и шевеля губами.

Я могу видеть, я должна чувствовать. Но я не могу ничего слышать.

И я вижу, хотя и не чувствую ничего, кроме собственных ярости и бессилия.

И ничего не слышу.

Три чашки, он, она, но кто третий?

Неужели там есть действительно какой-то таинственный Николай Александрович, но тогда эта молодая особа – Майя.

Та, которая звонила с утра.

И та, которая напомнила мне убитую девушку с дискеты.

Я ничего не понимаю, ярость и бессилие куда-то уползают, как уползла и ночная головоногая тварь.

Мне опять просто любопытно, я не могу завтракать, я не могу делать ничего, только смотреть, смотреть, можно даже закрыв глаза.

Она наливает ему кофе.

Он берет свою чашку.

Она наливает кофе в две остальных чашки и что-то говорит.

Я вижу ее мелькающий язычок.

Она смеется, на щеках появляются ямочки.

Они мне нравятся, как нравится и она, хотя я все еще готова сорваться с места и убить их обоих: если она позволит себе встать на колени и если ее язычок дотронется до моего мужа.

Это мой муж, это мой мужчина, это мой самец с волосатыми руками!

Пусть даже он хочет меня убить, но он мой!

Я отвратительна сейчас себе сама, во мне нет ничего от интеллигентной и милой тридцатишестилетней бездетной женщины.

Я фурия, которая тоже готова убить.

Он – меня, я – их!

И тут я чувствую, что сейчас в комнате окажется кто-то еще.

Именно чувствую, а не вижу.

Пока не вижу, хотя вот-вот это произойдет.

К столу подъезжает третий.

Он именно подъезжает, потому что он в кресле-каталке.

И это именно он, мужчина. Пожилой мужчина в инвалидном кресле-каталке. С седыми волосами, в очках, в рубашке и в галстуке.

Поэтому в комнате два кресла.

Третье приезжает само.

Мужчина подкатывается к столику и ловко тормозит, они все смеются.

Видимо, они все давно знакомы. И хорошо.

Давно и хорошо знакомы, и им очень уютно вместе.

Почти семья. Как семья. Просто семья.

Он, она и мой муж.

Он старше моего мужа и намного старше ее.

И его лицо мне знакомо.

Вот только я не могу понять, кого он мне напоминает и где я его могла видеть.

Или это просто пресловутое «дежа вю» и у меня опять галики и тараканы, бродящие в голове?

Как жаль, что я ничего не могу слышать. Хотя бы того, как они обращаются к друг другу.

Неужели этот мужчина – действительно тот самый Николай Александрович, который якобы партнер?

Инвалид в кресле-каталке не может быть партнером по бизнесу, хотя в этом я могу ошибаться, как могу ошибаться и в том, что я его где-то видела.

Но это действительно так, хотя где и когда это было?

А Майя молчит и смотрит на мужчин.

Ее зовут Майя, отчего-то я в этом уверена.

Мой муж вдруг кладет руку на руку Николая Александровича.

И делает это очень нежно.

Он гладит его руку, как гладят руку родного человека.

Отца, брата, сына, любовника.

И для меня это опять шок.

Я никогда не видела, чтобы муж был так нежен с мужчинами.

Они для него – партнеры, а дружба – это взаимополезность.

Я цитирую его слова, потому что он часто говорит мне об этом.

Хотя бы, когда упоминает моих подруг.

Я думаю о том, что все происходящее такой бред, что мне действительно стоило бы посоветоваться с кем-то из них, вот только я никогда не буду этого делать, ведь каждая только и ждет, чтобы другая опростоволосилась.

Если у них дружба – это взаимополезность, то у нас – взаимоненависть, пусть мы и чирикаем беспрестанно, как любим друг друга.

Целуемся при встречах и вешаемся на шею.

А про себя думаем то. что никогда не скажем вслух.

И разговоры наши между собой полны невысказанной зависти и злобы, только при этом надо улыбаться. Шире, еще шире.

Я улыбаюсь, я думаю, что мне делать.

Я видела этого мужчину, но где?

Я знаю, что он дорог моему мужу, я вижу это, я чувствую.

Он значит для него гораздо больше, чем Майя, это я тоже чувствую.

Майя мне нравится, а мужчина – нет, хотя он меня притягивает.

Нет, не как возможный сексуальный партнер, хотя это было бы забавно – попробовать это с мужчиной, намного старше тебя.

Насколько?

Я опять пытаюсь настроится на крупный план, левая половина головы уже просто раскалывается, Седой обязан был меня предупредить, что это так больно и некомфортно: подглядывать за собственным мужем, вползать в ту жизнь, которая не предназначена твоему взгляду.

Не для твоих глаз.

Не для твоих ушей.

Не для тебя.

Его лицо гладко выбрито, у него хищный нос и полные, чувственные губы. он и сейчас еще интересный мужчина, хотя ему уже явно за шестьдесят, старше меня лет на двадцать пять – тридцать, у меня никогда не было любовников с такой разницей в возрасте, он годится мне в отцы.

И он мне кого-то напоминает, я никак не могу отделаться от этой мысли.

И мне нравится его лоб, высокий, крутой лоб очень умного человека.

И его глаза, такого же цвета, как у меня.

Темно-карие, со странным разрезом.

Его глаза вообще похожи на мои и от этого мне становится дурно.

Физически, хотя я понимаю, что всем виновата боль.

Височная, невыносимая, от которой хочется биться головой об стену.

Я чувствую отвратительный спазм в желудке и кое-как успеваю добежать до туалета.

Я только начала завтракать, но и этого хватило.

Меня выворачивает и я стою на коленях, обняв унитаз, будто делаю ему минет.

Отвратительное зрелище, слава богу, что этого никто не видит.

Но боль проходит, и это главное.

Вот только оказывается, что проходит не только боль.

Я перестаю видеть и чувствовать, левая половина мозга пуста.

Седой не предупредил меня о многом, хотя – скорее всего – это какая-то моя особенность.

Моего организма.

Только моего.

Сильное перенапряжение ведет к перегоранию каких-то внутренних предохранителей.

И кубик перестает работать.

Я не знаю, что сейчас делает мой муж, как не знаю, что делают Майя и Николай Александрович.

Скорее всего, они все еще пьют кофе, разговаривают и слушают музыку.

Я опять иду в ванну, и тщательно мою лицо и также тщательно чищу зубы.

Свежесть зубной пасты после рвотной мерзости.

И дикое облегчение от того. что в голове появилась пустая комната.

Без жильцов, без необходимости за ними подглядывать.

Мне действительно безумно хочется выговориться, но кому?

Только не подругам, это я понимаю, тем более, что ни одна из них не скажет, где я могла видеть этого пожилого мужчину.

Они просто не знают этого.

Знает лишь один человек, моя мать.

В этом я уверенна, как абсолютно уверенна и в том, где я могла его видеть.

На фотографии.

Маленькой фотографии в альбоме.

Большом старом альбоме, полном чужих и не чужих лиц.

Альбом этот лежит у матери на серванте, я давно его не рассматривала, так же давно, как не навещала мать.

Обычно мы созваниваемся. Раз в два дня , иногда в три.

Пусть я и ушла из дома как только мне исполнилось двадцать, но с годами возникшее когда-то отчуждение превратилось в компромисс: раз есть мать, то с ней надо видеться, а еще лучше – созваниваться.

«Здравствуй, мама, как ты?»

«Здравствуй, у меня все нормально!»

«Я рада!»

«Как у тебя дела?»

И так далее, и так далее, и так далее.

Мне надо позвонить ей и сказать, что заеду. Не надолго. На час, не больше.

И мне надо найти этот альбом.

В нем есть и я, совсем маленькая голая девочка с пухлой и смешной пиписькой.

Она хотела отдать мне эту фотографию, но я отказалась, не хочу, чтобы он видел меня такой.

Я делаю себе вторую порцию завтрака – просто белый хлеб, зажаренный в микроволновке, на гриле.

Два кусочка хлеба, а потом чашка кофе.

И звоню матери.

И она говорит, что будет не против, если я заеду.

А в левой половине головы все та же пустая комната, и я понятия не имею о том, чем сейчас занимаются мой муж, Майя и Николай Александрович.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]