Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

16

Мы все боремся с демонами.

И я опять понимаю, как все же был прав Седой, назвав свою контору «Ремонт человеков».

Если мы боремся с демонами, то совсем не обязательно, что мы выигрываем.

И с нами начинает что-то происходит.

Как это сейчас происходит со мной.

А значит, мне необходим ремонт.

Как необходим он и тем, кто идет сейчас рядом со мной по улице.

Опять валит снег, крупными, совсем не весенними хлопьями.

Мне безумно хочется залезть в карман плаща и достать черные очки.

Те, что я купила вчера.

Хотя сейчас я не плачу, у меня нет сил плакать, я даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь сделать это снова.

Я пуста, меня выпили и высосали.

Мои демоны оказались гораздо сильнее меня.

И я попросила Седого не о том.

Мне совсем не надо было знать, что происходит с моим мужем и почему он хочет меня убить.

Мне надо было узнать, что происходит со мной.

Хотя все это взаимосвязано, что-то происходит с моим мужем и что-то происходит со мной.

Я не знаю, куда мне сейчас идти, мне хочется кому-то выговориться, но я не знаю кому.

Летом можно сесть на лавочку и завести беседу с любым, кто сидит рядом.

С мужчиной, с женщиной, независимо от возраста.

Хотя в этом случае – лучше с женщиной.

Мужчине никогда не понять, он просто посмотрит на меня и покрутит пальцем у виска.

Или подумает о том, как бы ему сделать так, чтобы меня трахнуть.

Чего я сейчас совсем не хочу, так это трахаться. Ни с кем. Даже с ним.

Я хочу уткнуться кому-нибудь в плечо и разреветься, вот только слез нет и они не предвидятся.

Скорее, я просто вцеплюсь в это плечо зубами и прокушу до крови.

А потом стану смеяться, с окровавленным ртом и такой же кровавой улыбкой.

И меня заберут в клинику, сделают там укол и я буду лежать и смотреть в потолок тупыми, ничего не отражающими глазами.

Я достаю из кармана очки и надеваю их, пусть думают, что снег слепит мне глаза. Залепляет их, лишает меня зрения. Что у меня сейчас потечет краска и тогда я вообще ничего не буду видеть.

Демоны разрывают меня изнутри.

Там горячо, я чувствую, как они шевелятся и дышат.

Как царапаются коготками на своих мохнатых лапках.

Как начинают кровоточить мои легкие и желудок, печень, почки и – естественно – сердце.

Демоны хихикают.

Интересно, это только со мной или в каждом, идущем рядом, живут такие же?

Или просто похожие?

У каждого должны быть свои, мы ими не делимся, мы их холим, нежим.

Лелеем и пестуем.

Мы их обожаем, потому что жизни без них нет, это плата за жизнь, это то, что мы всегда несем с собой.

Наверное, обычно они спят. До поры, до времени.

Пока не прокричит петух, пока не прокукует кукушка.

Пока не зазвенит пресловутый третий звонок, после которого – их выход.

И ты понимаешь, что тебе больше некуда идти.

Что тебя продали и предали, что все твои тридцать шесть коту под хвост.

Интересно, почему говорят «коту под хвост», а не «кошке под хвост»?

По крайней мере, всем известно, что у кошки под хвостом.

То же самое, что у меня между ног.

Дыра.

Пещерка.

Отверстие.

Киска.

У кошки есть киска, и у меня тоже есть киска.

Я сворачиваю в ближайший переулок и понимаю, что я ничего не понимаю.

Я просто иду, фотографии все еще в сумочке.

Можно их выбросить, вон урна.

Странная, и даже полупустая.

Странная из-за цвета, она ярко-зеленая, какая-то очень веселая, видимо, предназначенная специально для того, чтобы я встретилась с ней на пути.

Я иду, это мой путь, стоит урна, мы встретились.

И я могу выбросить в нее маленький черный пакетик, размером 9х12.

И тогда все исчезнет, демоны отступят, Седой сможет уснуть спокойно.

Хотя он, наверное, и так спит спокойно, потому что его бизнес должен процветать.

Когда по улицам ходят стада таких дур, как я, то с бизнесом у Седого все будет в полном порядке. Нас всех надо ремонтировать, нас надо собирать по частям, нас надо возвращать к жизни.

Не идти же к психотерапевту или к психоаналитику, пусть к ним ходят американцы.

Одна моя подруга долго ходила на прием к психотерапевту, пока он не решил, что им пора заняться сексом – это должно было избавить ее от состояния внутренней фрустрации.

Так он ей сказал.

Мне плевать, что это такое, фрустрация, я только знаю, что мне опять сделали больно.

И не могу понять, почему.

И еще я хочу разобраться.

Разобраться в том, как мой муж оказался на этой фотографии много лет назад.

И как все это связано с моей матерью.

И с моим отцом, который, вполне возможно, не мой отец.

Хотя стоит ли на это надеться?

И мне опять безумно хочется в туалет, почему я не сделала этого у матери?

До конца переулка еще квартал, потом начнется улица, это я помню. Одна из центральных.

Там есть туалеты, но мне до них не дойти. Не добежать, не добраться, не донести того, что переполняет мочевой пузырь.

По всей видимости, это страх.

Демоны разыгрались не на шутку и им хочется меня унизить.

На днях, ближе к вечеру, возвращаясь домой из магазина, я увидела у двери подъезда женщину, сидящую на корточках.

Она была в приличном пальто и с портфелем.

Я видела ее со спины, судя по фигуре, ей было за сорок.

Она сидела на корточках и писала.

Это было унизительно, я закрыла глаза и быстро вбежала в подъезд.

Задранное пальто и приспущенные колготки.

Но то были не мои демоны.

Мои добрались до меня сейчас.

Я оглядываюсь по сторонам – снег валит по прежнему и никого нет, переулок пуст.

Я сажусь под ближайший голый куст и торопливо задираю плащ.

Демоны начинают бешено верещать, но я отмахиваюсь и приспускаю колготы и трусики.

Если кто-то и пойдет мимо, то мне плевать, сидит под кустом женщина в плаще и черных очках, и делает то, что она делает.

Потому что иначе ей не выжить.

Я чувствую, что я краснею, я много лет не делала этого на улице.

Демоны успокаиваются, я встаю, поправляю одежду и оглядываюсь по сторонам.

Грудь разрывается от боли, наверное, каким-то особенно уж острым коготком один из демонов задел душу.

И она тоже начала кровоточить.

Старый спор о том, чего в женщине больше – тела или души.

Им бы хотелось, чтобы тела. Одно тело, всегда только тело.

Поэтому мы делаем вид, что его не существует.

Мы состоим из одной души.

Хотя каждая из нас знает, что это не так.

Мое тело сейчас облегчилось, но моя душа начала кровоточить.

И темные очки тут не помогут.

Кому будет надо, тот все равно заметит.

Капли крови, будто у меня стигматы.

Но я не святая, я далеко не святая, я просто женщина, которая идет, не понятно куда и не знает, что ей дальше делать.

В этом состоянии совершенно спокойно можно оказаться под машиной, может быть, это и выход.

Но я его не хочу, это очень просто.

Тогда я ничего не узнаю, тогда правда останется невысказанной.

Хотя надо ли это – стремится узнать правду?

Я дохожу до улицы и перехожу на другую сторону.

Здесь магазины, здесь много народа.

Люди с довольными и люди с мрачными лицами.

Люди, чем-то озабоченные, и люди, абсолютно расслабленные.

И спокойные.

Люди.

Человеки.

«Ремонт человеков».

Контора Седого минутах в пятнадцати ходьбы отсюда.

Мне становится холодно и я чувствую, что хочу есть.

Надо было пообедать у матери, но я этого не сделала.

Я у нее не пообедала, я у нее не сходила в туалет.

В туалет я сходила на улице, под голым весенним кустом, кто-то мог вовсю насладиться зрелищем моей голой задницы.

А теперь я замерзла и хочу есть.

Демоны верещат, что хотят есть тоже, и я решаю их покормить.

Мы заходим в ближайшую забегаловку, где гамбургеры, хот-доги и кофе в пластиковых стаканчиках.

А еще кола и сок.

Но для колы и сока сейчас холодно, на улице все еще валит снег, хотя и весна.

Я подхожу к стойке и смотрю на меню.

Меню смотрит на меня, как на меня смотрит и девушка за стойкой.

Меню смотрит на меня с полным безразличием, таких как я тут каждый день множество.

Если и не миллионы, и не тысячи, то сотни.

И каждый – со своими демонами.

А вот девушка смотрит странно, видимо, у меня на лице написано, что что-то не так.

Я снимаю очки и улыбаюсь.

Девушка смотрит на меня и ждет, что я скажу.

Я заказываю гамбургер и стаканчик кофе, расплачиваюсь и жду, когда все это мне сгрузят на поднос.

Можно было бы пойти в кафе, сесть за нормальный столик и съесть нормальный обед.

Но нормальная жизнь кончилась, она утратила комфорт, душа кровоточит, так что демоны разделят со мной гамбургер.

Я ем стоя, чувствуя спиной, как девушка за стойкой смотрит на меня, будто я совершенно изумительный экспонат.

Таких ей еще не приходилась видеть.

Тридцатишестилетняя тетка, которую хотят убить.

И которая сошла с ума.

У которой есть муж и нашелся отец.

Вроде бы нашелся, хотя стоило ли его искать.

Гамбургер нравится демонам, они просят еще, но я твердо говорю им «нет!».

Они начинают хныкать, а потом опять царапаться.

Я допиваю кофе, смотрю еще раз на девушку за стойкой и думаю о том, что ей гораздо лучше, чем мне.

Будем надеяться.

Всегда надо надеяться, что кому-то лучше.

Что у кого-то демоны добрее.

А может, их вообще нет.

Жизнь без демонов.

После кофе и гамбургера внутри становится тепло, кровь не так хлещет из стигматов.

И я опять могу думать.

Я пытаюсь рассмотреть, что у меня в левой половине головы, но там все еще темно, пусть даже не так, как раньше.

Темнота не ночная, а сумеречная, будем надеяться, что это предутренние сумерки, то есть, перед рассветом.

Я выхожу из забегаловки, оставив внутри гамбургеры, хот-доги, кофе в пластиковых стаканчиках, колу и соки, а так же стойку и девушку за ней.

Мне кажется, что у нее тоже есть сумочка, в которой лежат какие-нибудь фотографии.

Хотя лучше бы, чтобы этого не было.

Я иду все по той же стороне улицы, домой мне не хочется по прежнему.

Я думаю о том, зачем мой муж держит дома дискету с дурацким текстом.

Я переключаюсь на эту мысль, я пытаюсь справится со всем этим сама, без помощи Седого и его кубика.

Хотя когда в левой половине головы прояснится, то кубик мне еще понадобиться.

Все равно он внутри и у моего мужа – такой же.

Текст на дискете, молодая женщина и пожилой мужчина.

Молодую женщину зовут Майей, мужчину – Николаем Александровичем.

Николай Александрович – мой отец.

Будем считать, что он мой отец.

Но зачем муж хранит дома эту дискету и кто написал этот текст?

Сам он не мог этого сделать, он может сделать все, что угодно, но только не это.

Это могла сделать Майя, а мог и Н.А.

Так называть его проще, Н.А., а не Николай Александрович.

И почему-то мне кажется, что это сделал именно он, а не Майя.

Но если Н.А. мог написать один текст, то мог написать еще и множество других.

И они могут быть не на дискетах в чьих-то столах.

И в этих текстах может быть что-то, что поможет мне решить, что делать дальше.

Если, конечно, я найду их, вот только я не знаю, как это сделать.

Можно пойти в библиотеку, но я не была в библиотеках со студенческих лет. И потом – я даже не знаю его фамилии.

Я не знаю фамилии человека, который может быть моим отцом, у меня с детства была фамилия матери, по крайней мере, до того момента, пока я не вышла замуж.

Можно зайти в книжный магазин, бывает, что на книгах печатают фотографии авторов, это уже теплее, демоны недовольно начинают хрюкать и вновь показывать свои коготки.

Я понимаю, что все это бред, но в последнее время таким бредом стала вся моя жизнь.

Если кубик Седого на какое-то время перестал работать, то это не значит, что я должна ждать. В апатии, в прострации, в полном бездействии.

Наоборот, я должна действовать, пусть даже все, что я не предприму, ни к чему не приведет.

Я иду по улице и ищу глазами книжный магазин. Любой, который встретится на моем пути.

Обычно я не хожу по книжным магазинам, поэтому и не знаю, что тут есть поблизости.

Но что-то есть, что-то просто обязано быть, иначе демоны не вели бы себя так по-хамски.

И я нахожу, я вижу большую вывеску, я убыстряю шаги.

Снег внезапно перестал и наступила какая-то странная погодная пауза.

Хотя он может пойти снова, как может пойти и дождь.

Я дохожу до магазина и ныряю под еще не освещенную вывеску.

Буквы зажгутся часа через два, когда начнет темнеть.

И когда мне надо будет быть дома, куда мне пока совершенно не хочется.

В магазине странно пахнет, пылью и чем-то кисловатым, наверное, так пахнет бумага.

Магазин большой и я не понимаю, как мне в нем искать.

Много стеллажей и каждый из них уставлен книгами.

Не могу же я подойти к продавцу и сказать: – Вы знаете, я хочу найти книгу, на которой может быть фотография вот этого человека! – и достать из сумочки фотографию, и показать ее.

«Внимание! Розыск!»

Я иду мимо стеллажей и чувствую, как опять начинает болеть голова.

Скорее всего, это тот запаха.

Книг много, очень много и все они враждебно смотрят на меня, будто таят в себе какую-то угрозу.

Поэтому я стараюсь не читать.

Мне хватает своей жизни, чтобы впускать в нее еще и чужие.

Внезапно демоны начинает вести себя совсем уж нагло и я останавливаюсь возле углового стеллажа.

Он забит книгами до предела, нет пустого места.

Они все смотрят на меня корешками.

Я читаю надписи и думаю, что вся эта затея обречена на неудачу.

Что я так ничего не найду, что все это не имеет никакого смысла.

И надо смириться.

Смириться, успокоиться и ждать, пока меня убьют.

Хотя этого мне не хочется, совсем не хочется, а значит, надо копошиться дальше.

Пытаться выжить.

Выстоять.

Или хотя бы – убежать.

Я машинально достаю с полки одну из книг, она называется очень странно: «Упущенный Тунис».

И автора ее зовут так же, как моего отца, Николаем.

А фамилия мне ничего не говорит, но я ведь не знаю его фамилии.

Я открываю книгу и вижу, что в ней нет фотографии.

По крайней мере, в том месте, где их обычно печатают – в самом начале, еще перед самим текстом.

И я закрываю ее и вижу, что с обратной стороны обложки на меня смотрит то самое лицо, которое я впервые увидела с помощью кубика Седого, а потом и на старой черно-белой фотографии.

Точнее говоря, на двух старых, черно-белых фотографиях, на одной из которых этот мужчина снят один, а на второй – с моим мужем.

Тогда еще совсем мальчиком.

И эти фотографии сейчас у меня в сумочке.

Я открываю ее, я достаю черный пакетик для фотобумаги.

И сравниваю фотографии.

Я смотрю на ту, на которой он один, и смотрю на ту, что на обложке книги.

Это тот же человек, только на обложке книги он старше, хотя моложе, чем в жизни.

Сейчас в жизни, когда он в кресле-каталке и ему явно за шестьдесят.

Но на обложке книги все тот же хищный нос и все те же полные и чувственные губы.

Демоны совсем взбесились, но я лишь мстительно улыбаюсь, прислушиваясь к их возне.

Я убираю фотографии обратно в сумочку, беру книгу и иду к кассе.

Расплачиваюсь, беру пакет с книгой из рук продавщицы и выхожу на улицу.

Подхожу к обочине и начинаю ловить машину – теперь мне можно поехать домой, теперь мне туда даже хочется.

Мне есть чем заняться в ожидании собственного мужа.

Я буду читать.

В конце концов, чтение иногда – это тоже подглядывание.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]