Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

22

А еще мне хочется закричать, что это мой отец.

И я это делаю.

Во сне.

Я кричу, что это мой отец.

Потерянный обретенный, обретенный, но еще не потерянный.

Мой, только мой.

И я его никому не отдам.

И прежде всего – Майе!

Я ненавижу ее сейчас.

Я хочу выцарапать ей глаза.

Ее прекрасные зеленые глаза.

У меня никогда не было таких.

У меня просто карие глаза.

Обыкновенные карие глаза.

Такие, как у многих.

У большинства.

Почти у всех.

А у нее они зеленые.

Я сплю и во сне выцарапываю у нее глаза.

И когтями рву ее грудь.

Смуглую грудь с неприятными белыми пятнами.

А потом убиваю ее.

Ножом.

Как в том рассказе, что на дискете.

Может быть, я сама написала его.

Хотя и не помню.

Я знаю одно: сейчас я сплю.

И это – самое мерзкое.

Я не должна спать, мне надо бодрствовать.

Чтобы выжить.

Чтобы защитить своего отца.

Чтобы оставить его себе.

Чтобы он был только мой.

В левой комнате внезапно зажигается свет.

Сквозь сон я догадываюсь, что опять сработало реле.

Кто-то повернул выключатель.

Кубик проснулся.

Я сплю, а он – нет.

Мой муж видит сны.

Как и я.

Я вижу то, что видит он.

Я вижу его сны.

Они мне снятся.

И я вижу свою мать.

Я не знаю, что она здесь делает.

И только догадываюсь, где это – здесь.

Я вижу мать, идущую по пляжу.

Странному пляжу с мокрым желтым песком.

Крупнозернистым.

На таком не всегда приятно лежать.

Но мать идет не одна.

Они идут рядом с ней.

Мой муж и Н.А.

Майи нет рядом, Майя убита, у нее расцарапана грудь и выцарапаны глаза.

Царапины и рапаны.

Панцири и каракатицы.

Они покрывают пляж поверх песка.

Раковины рапанов, панцири морских ежей и дохлые тушки каракатиц.

И еще – морские звезды.

Множество морских звезд, медленно шевелящих лучами.

Пятиногие и шестиногие.

Пять лучей и шесть лучей.

Шевелящихся.

Подрагивающих.

Переползающих с места на место.

Так медленно, что это почти незаметно.

И они идут, ступая прямо по ним.

По морским звездам.

По раковинам рапанов.

По панцирям морских ежей.

По дохлым тушкам каракатиц.

Я не знаю, куда они идут и что тут делает моя мать.

Мне не нравится, что она идет с ними, я жду подвоха.

И я боюсь за своего отца.

Я его только недавно нашла.

Мне плевать на то, что он такой.

Он может быть еще хуже, он может быть вообще исчадием ада.

Но он – мой отец.

Он идет впереди, позади него – моя мать.

Муж идет последним.

На них с криком пикирует большая серая чайка.

Она пытается клюнуть отца в голову.

Я хочу крикнуть ему: – Берегись! – но у меня получается только шип.

Как у змеи.

Я шиплю, как змея.

Я ползу за ними, я пытаюсь вползти, вскользнуть, протиснуться в ярко освещенную комнату.

Ту самую, что в левой половине головы.

В левом полушарии мозга.

Куда в жизни мне вход запрещен.

В их мир.

У них – свой мир, у меня – свой.

У каждого из нас так, твой мир и их мир.

В одной половине головы и – в другой.

Внезапно мать исчезает, как исчезает и пляж.

И вся эта морская живность, не вызывающая никакой радости.

Лишь гадливое чувство, как при виде сбитой машиной кошки на дороге.

Когда внутренности смешаны с шерстью и кровавый след тянется на несколько метров.

Он все еще спит, я тоже сплю.

Мы оба спим.

До этого мы занимались любовью, и я была счастлива.

Я сделала так, чтобы мне было хорошо.

И ему – тоже.

Чтобы нам было хорошо, но потом все это исчезло.

Лопнуло, рассыпалось, распалось, разлетелось на мельчайшие кусочки.

В голове зажегся свет, кто-то нажал кнопку.

Я думаю, что это Седой.

Он никогда не спит, он ремонтирует.

Ремонт человеков, то есть – нас.

Он хихикает и что-то подкручивает плоскогубцами.

Или как там еще называются эти штучки?

Вот он берет отца и откручивает ему ноги.

Я не знаю, зачем, но я вижу, как он это делает.

Хотя я не понимаю, в какой половине головы это происходит.

В левой или – в правой.

То есть, это мой сон или это сон моего мужа?

Я хочу закричать – чей это сон?

Но вместо крика все тот же шип.

Я – змея.

С холодными глазами и с переливающимся рисунком на коже.

Геометрически правильным и очень красивым.

Желто-черные ромбики с белой окантовкой.

Змея, пьющая по утрам кофе.

Змея, которая любит, когда ее ебут.

Но все равно – змея.

Я – змея.

Куда они идут сейчас, мой отец и мой муж?

И куда они дели мою мать?

Змея не успевает за ними, хотя пытается ползти изо всех сил.

Но они идут быстро, какие-то холмы вместо пляжа.

Ровные и покрытые высохшей бурой травой.

Безжизненные холмы и палящее солнце.

Мне хочется заползти в первую попавшую расщелину и дождаться ночи.

Когда солнце скроется за горизонтом и наступит прохладная тьма.

А еще лучше – прохладная и влажная.

Прохладный и влажный воздух полезен для моей кожи.

Я ненавижу Седого, зачем он занимается этим ремонтом?

И что ему сделал мой отец?

И мой муж?

И я?

И Майя?

Да и моя мать – ее ведь тоже ремонтировали.

И теперь она исчезла.

Я ничего не понимаю, мне необходимо проснуться. Проснуться, встать с кровати, пойти на кухню и выпить стакан воды.

Холодной воды.

В холодильнике стоит початая бутылка минералки.

Можно даже не наливать в стакан – выпить прямо из горлышко.

Змея пытается выползти из кровати, но что-то ее не пускает.

Змея боится за своего отца.

Змея его слишком долго искала.

Змею лишили его еще в детстве.

У змеи не было детства.

Он не покупал ей игрушки, он не подбрасывал ее в воздух.

Он не целовал ее на ночь и не повышал на нее голос.

Он не водил ее в зоопарк и не провожал в школу.

У меня не было отца и ничего этого не было.

И это мой отец, а не Майи!

Пусть он – дерьмо, старый похотливый павиан.

И моему мужу тоже снится всякое дерьмо.

Зачем ему сейчас снится мой отец?

Зачем они сидят на какой-то маленькой площади в тени большого ветвистого дерева?

На площади в другой стране – я даже догадываюсь, где это.

Вот только не могу вспомнить, как она называется.

Во сне очень часто ты не можешь вспомнить, как называется то или другое.

И еще во сне часто хочется кричать.

Я тоже была в этой стране.

Может быть, что и в этом городе.

И на этой площади.

Мне знаком этот ресторанчик.

И я видела этого официанта.

Уже видела.

Я помню его лицо и тоненькую ниточку усов.

Он был в белой рубашке с короткими рукавами и в черных брюках – они все так ходят.

И отец заказывает ему что-то, только я не слышу, что.

Я вижу, но не слышу, у змеи нет слуха, змея глухая, как и все змеи.

Мне надо заползти на это дерево, обвиться вокруг веток и свесить голову вниз.

Свою маленькую очаровательную головку с двумя темными точками глаз.

У Майи они зеленые, у меня – карие.

Я убила Майю, там на дискете, это сделала я, сейчас-то я могу признаться.

Потому что она считала, что он – ее отец.

Но это не правда, это мой отец и сейчас он сидит за столиком под деревом и ждет, когда официант принесет заказ.

Мой муж тоже ждет и они о чем-то разговаривают.

Я свешиваюсь с ветки еще ниже, они меня не замечают – здесь никогда ведь не было змей.

Которые пьют по утрам кофе и превращаются в женщин, которые любят, когда их любят.

Мы все любим, когда нас любят.

А значит – когда нас убивают.

Как я убила Майю.

Как кто-то хочет убить моего отца.

Как хотят убить и меня.

Появляется официант, он возникает в ореоле солнечного света, будто просто переступает через него. Только что не было и вот – есть.

Он несет поднос, на подносе две тарелки и две большие кружки.

Они будут есть и будут пить пиво.

Странный сон, дурацкий сон, зачем он, зачем Седой вновь повернул этот проклятый рычажок?

Мне надо проснуться, я опять чувствую, что мне надо проснуться, но не могу и сваливаюсь с дерева, хотя никакой площади подо мной уже нет.

Как нет и отца.

И мужа.

Опять тот же самый пляж.

И опять раковины рапанов, панцири морских ежей и дохлые тушки каракатиц.

И опять – морские звезды.

Множество морских звезд, медленно шевелящих лучами.

Пятиногие и шестиногие.

Пять лучей и шесть лучей.

Шевелящихся.

Подрагивающих.

Переползающих с места на место.

Так медленно, что это почти незаметно.

И моя мать, лежащая на спине прямо поверх всей этой мерзости.

Она абсолютно голая, непристойно голая, вызывающе голая.

И у нее закрыты глаза.

И все та же чайка, что пыталась клюнуть моего отца, сейчас парит над ней.

Если мать откроет глаза, то чайка резко бросится вниз.

Она думает, что глаза – это рыбки.

И их надо клюнуть.

Одну рыбку и другую рыбку.

Как я выклевала глаза у Майи.

Ее прекрасные зеленые глаза, которые мне вдруг так постыдно захотелось поцеловать.

Но сейчас целовать нечего, лишь пустые, кровоточащие глазницы.

Скоро такие будут и у моей матери.

Она вдруг шевелится, а потом садится.

Ветер обдувает ее со спины, мне видно, как он колышет ее волосы.

Я никогда еще не видела мать такой красивой.

Я понимаю, что нашел когда-то в ней мой отец.

Любой отец, этот ли или другой, тот, о котором я действительно ничего не знаю.

У нее сильное тело, к такому хочется прижаться и раствориться затем без остатка.

Наверное хочется – мне трудно судить за мужчин.

Мать встает и идет в сторону моря.

Опять сильно мигает, эти вспышки света сведут меня с ума.

Я пытаюсь найти змею, но не вижу.

Она то ли уползла, то ли сдохла.

А может, затаилась под каким-нибудь камнем.

Если начать их переворачивать, то змея может рассердиться и броситься.

Когда нас сильно допекают, то мы бросаемся так же – внезапно и сразу.

Если этот сон не закончится, то я не выдержу.

Я умру прямо во сне и тогда никому не придется меня убивать.

И любить больше тоже никому не придется.

Мать подходит к воде и пробует ее ногой.

Почему моему мужу снится моя мать?

Или это уже мой сон?

У него – свой, у меня – свой.

И они пересекаются.

Вползают друг в друга, становятся одним целым.

Только перепутанным и непонятным, как паззл.

Головоломка. Кроссворд.

Мать все еще пробует воду ногой.

Потом заходит в нее и медленно идет в сторону горизонта.

Отец с мужем заканчивают пить пиво и расплачиваются.

Змея удовлетворенно заползает под большой камень.

Мать бросается в воду и плывет.

Отец с мужем встают из-за столика и идут к выходу с площади.

Там, у какого-то здания, в тени, стоит молодой парень и торгует картинами.

А может – картинками.

Чем-то, что я плохо вижу.

Змея сворачивается клубочком и засыпает.

Змеям не снятся сны.

Змеи спят без сновидений и даже не закрывают глаза.

Или закрывают?

Зато у Майи глаза закрыты и мне по прежнему хочется их поцеловать.

Я не могу больше выносить эти сны.

Для одной меня этого слишком много.

Седой как чувствует, свет в левой комнате вновь отключается.

Я облегченно вздыхаю и спокойно поворачиваюсь на правый бок.

И сплю.

Как спит муж.

Как спит мой отец.

Как спит Майя.

Как спит моя мать.

Как спит, не закрыв глаз, змея под большим и уютным камнем.

И уже до утра.

Сквозь сон я чувствую, как муж встает и начинает собираться на работу.

И я опять его не провожаю – я не могу встать, но он не против.

У меня не открываются глаза, и отчего-то болит все тело.

Но все равно надо вставать – хотя бы для того, чтобы начать собираться.

Через три часа он заедет за мной и повезет в аэропорт.

А Майя уже будет ждать там.

Или мы поедем вместе?

Вначале он заберет ее, а потом они заедут за мной?

Я медленно сползаю с кровати и пытаюсь найти тапочки.

Куда-то засунула вчера, стремясь побыстрее нырнуть к нему под одеяло.

Он заглядывает в комнату и говорит: – Привет!

– Привет! – отвечаю я и заглядываю под кровать.

Со стороны это, должно быть, смотрится ужасно: голая женщина, стоящая на четвереньках и засунувшая голову под кровать.

Под кроватью валяется тапочек. Один. Второй где-то в другом месте.

И еще под кроватью я вижу не до конца убитую книгу.

Видимо вчера, кромсая вырванные страницы ножом, я закинула оставшуюся часть сюда.

В пыльную темноту, куда не добирается дневной свет.

Чтобы было, что кромсать и дальше.

Я беру тапочек и попорченный томик.

Второй тапочек лежит у кресла.

У меня три часа на сборы.

Муж уже ушел – я слышала, как хлопнула дверь и защелкнулся замок.

Я надеваю тапочки, лениво думаю, накинуть халат или нет, и решаю, что одену его потом.

И голая иду в туалет, с папашиным томиком в руках.

В конце концов, я потратила деньги, покупая эти исповеди старого павиана.

А значит, могу совместить приятное с полезным.

Хотя бы в течение двадцати минут из тех трех часов, что даны мне мужем на сборы.

Вот только кто сказал, что это чтение действительно будет приятным?

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]