| |
Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)
Ремонт человеков
[1]
[2]
[3]
[4]
[5]
[6]
[7]
[8]
[9]
[10]
[11]
[12]
[13]
[14]
[15]
[16]
[17]
[18]
[19]
[20]
[21]
[22]
[23]
[24]
[25]
[26]
[27]
[28]
26
ЧАШКА КОФЕ НА УЛИЦЕ ПОРТОФЕРИССА
оказалась для меня последней чашкой
кофе из той, другой, не сегодняшней жизни.
Хотя вполне естественно, что я об этом
не то, что не знал, но даже и не предполагал, что такое возможно, как
никогда не предполагал, что есть в Барселоне такая маленькая улочка –
Портоферисса, что значит то ли Портовая, то ли – ведущая к порту, и это
правильно: если идти по ней все вниз и вниз, то можно, пройдя сквозь резкие
тени Готического квартала, оказаться у берега, оставив за собой и собор, и
тяжелые квадраты дворцовых зданий, и даже статую Колумба, хотя до статуи
идти проще по бульвару, известному во всем мире, как Рамбла, прямо, никуда
не сворачивая, от площади Каталонии и до моря, утыкаясь в спину статуи
Колумба, лицом смотрящего на бетонные волнорезы и на причалы, с
пришвартованными к ним океанскими лайнерами, собирающимся идти то ли в
сторону Марселя, то ли наоборот – минуя Гибралтар, через Атлантику, совсем к другим берегам.
И оказался-то я на этой улочке
совершенно случайно, ибо вначале планы мои на последний в Барселоне день
были совсем другими и начал я их выполнять согласно тому небольшому списку,
что еще в самые первые дни отчего-то начертал в своей голове.
Список из двух пунктов, перемена
которых никак не могла сказаться на их важность, пункт «а» свободно мог
быть заменен пунктом «б», а пункт «б» пунктом «а» – результат в любом
случае оставался бы тем же, да, наверное, и остался, если только судьба не
вмешалась бы в томительную тягучесть этого будничного июньского дня странным
вывертом, который и занес меня в сторону не только от Рамблы, но и от
бульвара Ангелов, хотя еще утром, когда я вышел из электрички, собственно
на которой – не то, что из-за экономии, просто так на самом деле удобнее –
и добрался до этого города холмов и футбола с побережья, на которое мне
предстояло вернуться вечером, чтобы завтра снова проехать мимо, но уже на
автобусе, следующем в аэропорт, так вот, еще утром, когда я вышел из
электрички, ничто не предвещало мне знакомство с этой небольшой улочкой в самом
центре Барселоне, хотя в каждом центре каждого большого города на земле
есть десятки таких маленьких улочек и это совсем не значит, что их надо
обязательно посещать, топтать о них подошвы своих сандалий, плавится от
жары и мокнуть от проливного дождя, хотя последнее в этот будничный
июньский день не грозило не только мне, но и всем остальным – что местным,
что приезжим – обитателям Барселоны.
Небо было в дымке, но это только
радовало, если есть дымка, то значит, солнце не будет столь обжигающим и
можно не торопясь идти по Рамбле и думать, какой из пунктов давно
начертанного в голове плана – «а» или «б» – выполнить первым.
Хотя именно в случае Рамблы пункты
вступали в противоречие, ибо Рамбла сама была пунктом – поход по Рамбле,
променад, прогулка, с тупым глазением по сторонам и любопытством от всех
этих бесчисленных продавцов живности и гуляк, художников и гуляк, продавцов
сувениров и гуляк, медленно, неторопливо, вниз по бульвару, до статуи
Колумба, до моря, до его береговой черты, до бетонных волнорезов и каменных
причалов, к которым пришвартованы уже упоминавшиеся океанские лайнеры, на
которые я долго любовался несколько дней назад, когда посещал этот город
совсем с другой целью – взглянуть в очередной раз на искривленные не
временем, а сознанием творения безумного каталонца, вполне возможно, что
подняться на крышу того самого дома, который так любил ты, мой бедный и
изменчивый друг, и к которому я пристрастился с твоей помощью, вот только –
и в этом наше отличие – я повторил шаг за шагом маршрут Николсона и
Шнайдер, и подошел к бортику, который фигурным и глазастым барьером
отделяет тебя от возможности свободного падения и нелепой смерти в самом
центре этого божественного средиземноморского города, впрочем, тот день,
когда я любовался на творения Гауди, от лицезрения которых, включая и
упомянутый дом, и парк Гуэль, и саму Саграда Фамилия, мне отчего-то вновь
стали вспоминаться строки Кавафиса, написанные – и это вдруг стало
отчетливо ясно именно в тот момент, когда я, задрав, как и прочие туристы,
голову, стоял на переходе, ведущем через узкую и забитую машинами и
автобусами улочку прямо к центральному порталу собора Святого Семейства –
наискосок от Барселоны, надо просто взять карту и провести прямую линию,
соединить испанский берег с египетским и тогда соединяться две точки,
Барселона и Александрия, и вновь раздастся приглушенный шепот Кавафиса,
проговаривающий вслух строки о том,
что «По тавернам бейрутским, по борделям шатаюсь боль глуша, –
докатился. Я бежал без оглядки прочь из Александрии. Я не ждал от Тамида,
что меня променяет он на сына эпарха ради виллы на Ниле и дворца
городского. Я бежал без оглядки прочь из Александрии...», впрочем, и я
бежал так же сюда, на испанское побережье, с заездами в Барселону, вот
только бы хотелось мне знать, на кого ты меня променял и ради чего...
Но это было в прошлый заезд в этот
магический город, когда сердце никак еще не могло успокоиться, в последний
же мой визит сюда, пусть всего лишь несколько дней спустя, я был уже другим
и не знаю, что послужило этому причиной – будем считать, что скалистые
берега каталонского побережья, высокое голубое небо, кривоватые пинии и
быстро проносящиеся над ними белые и мохнатые облака сделали свое дело и
боль унялась, осталось лишь чувство незаполненности, которое я и решил убить
тем, чтобы воплотить план всего лишь из двух пунктов, уже упомянутого «б» –
похода по Рамбле, и «а» – покупкой подарка тебе, прощального подарка,
который я совсем не собирался вручать лично, а просто запаковал бы в
небольшую бандероль и отправил прямо отсюда, из Барселоны, хотя для этого
мне пришлось бы преодолеть множество препятствий, и прежде всего из-за
моего абсолютного незнания испанского языка и такого же абсолютного
нежелания местного населения говорить по-английски.
И подарок я хотел купить именно в
районе площади Каталония, где находятся самые модные магазины этой части
побережья, хорошо зная, что при виде упаковки с фирменным знаком
«Английского дворика» или «Марк энд Спенсер» сердце твое если и не
смягчится, то все равно вздрогнет, хотя представить, что ты будешь
чувствовать, когда развернешь бумагу и откроешь коробочку не могу даже я со
своей способностью к воображению и перевоплощению, ведь то, что я надумал
тебе подарить, могло придти в голову именно здесь, в мире красивых мужчин и
далеко не таких совершенных, как это казалось бы, женщин.
Я надумал подарить тебе пояс, друг
мой, кожаный пояс или змеиной, или крокодиловой кожи, но лучше змеиной, из
кожи удава, с геометрическим рисунком и покрытыми лаком чешуйками. И с
тонкой позолоченной пряжкой, не золотой – это было бы вульгарно, а именно
позолоченной, ты любишь изящные и дорогие вещи и мой последний подарок
должен быть именно таким, тем более, что всегда, когда ты будешь
расстегивать его – и мне совсем не хочется знать, перед кем – ты будешь невольно
вспоминать меня, пусть даже я сейчас сродни великому Кавафису и могу
твердить себе не переставая: «По тавернам бейрутским, по борделям шатаюсь
боль глуша – докатился. В этой жизни беспутной мне одно помогает как
соприкосновенье с красотой долговечной, как держащийся запах на губах и на
теле, – то, что целых два года мой Тамид несравненный, мальчик мой, был со
мною – и не ради чертогов или виллы на Ниле.»
И выполнение пункта «а» началось
чрезвычайно успешно, я нашел то, что искал, нашел в «Марк энд Спенсер», на
третьем этаже, в маленьком бутике кожаных вещей, so expensive, слишком дорого, подумал я, глядя на чешуйки
кожи питона, на ее светлые и темные правильные ромбики, хотя может ли быть
слишком дорогим прощальный подарок тому, кто два года – прямо как неведомый
мне Тамид – дарил мне всю полноту жизненного счастья, которой я отныне
навеки лишен?
И я подозвал продавщицу, она не
торопясь, как и все продавцы в местных магазинах, прошествовала ко мне и,
выслушав и плохо поняв то, что я ей сказал, все же догадалась – лишь когда
мне пришлось ткнуть пальцем прямо в витрину за ее спиной – и показала мне
выбранный тебе в подарок пояс.
Даже пряжка была такой, как она мне
представлялась – небольшой, изящной, с позолотой и при этом никакой
вульгарности, ничего от помпезного стиля, который был некогда столь
ненавистен нам обоим.
Я расплатился, взял в левую руку пакет
с завернутой в хрустящую бумагу коробочкой, в которой и покоился
драгоценный пояс, и пошел прочь из этого Эрмитажа цивилизации, на свежий
воздух, к ветру, дующему с моря.
И дальше какое-то время все шло, как и
было просчитано несколько дней назад, когда я еще только чертил в голове
план этого последнего барселонского дня, еще не зная, что ждет мне при
встрече с маленькой улочкой, красиво называемой Портоферисса.
Я шел по Рамбле, смотря, как и все
прочие гуляки, на живые скульптуры и на продавцов птиц, попугаи в клетках и
замазанные золотым гримом люди не так уж интересовали меня, намного
приятнее было просто чувствовать беспечный воздух Рамблы и смотреть на
улыбающиеся и такие же, как и здешний воздух, лица, я сделал, что хотел,
какая-то часть жизни в очередной раз подошла к концу, это не в первый раз,
хотя может быть, что уже – учитывая мой возраст – в последний, вот только
об этом мне думать совсем не хотелось, я шел вниз по Рамбле, к памятнику
Колумба, пожилой мужчина в светлых брюках и светлой рубашке с короткими
рукавами, в дорогих темных очках с диоптриями и с маленьким пакетиком в
левой руке.
И время от времени пинал то правой
ногой, то левой попадающиеся на пути листья платанов, ссохшиеся и большие
листья, осыпающиеся с деревьев несмотря на то, что было еще самое начало
лета.
Так я дошел до художников, ноги стали
уставать, мне захотелось присесть и выпить что-нибудь холодного, можно и
сангрии, немного, бокал граммов на триста-четыреста, обычно здесь ее подают
кувшинами, но мне просто хотелось пить, я увидел
несколько столиков прямо у краешка бульвара и решил, что это
то самое место, которое позволит мне, переведя дух, спокойно довоплотить
свой пункт «б», дойти до моря, а потом поймать такси и вернуться на площадь
Каталонии, спуститься под землю, сесть в электричку и отбыть обратно на
побережье.
И тут я увидел то, что перевернуло
весь этот красивый рисунок, день моментально стал другим, хотя все оставалось
как прежде – небо было все в той же дымке, солнце жгло не сильно, да и
окружающие меня люди оставались теми же, за исключением лишь одного
персонажа, внезапно въехавшего в самый центр этой прозрачной, нарисованной
скорее не акварелью, а пастелью картинки.
Это был человек в кресле-каталке,
которую катил другой – помоложе и повыше. Они улыбались и разговаривали о
чем-то на местном наречии, громко и весело, и в любой другой раз я только
порадовался бы за того, кто сидит сейчас в кресле-каталке, но столь полон
жизненных сил, если бы не одно.
Этот человек был похож на меня.
Он был очень похож на меня.
Я бы даже сказал, что это был я.
Он был так же одет и на нем были такие
же очки.
У него было мое лицо.
И он был примерно моих лет.
И мне стало страшно.
Кровь прилила к голове, я
почувствовал, что ноги меня не держат, но у меня не было сил садится за
столики заказывать себя сангрию.
Мне надо было бежать прочь с Рамблы,
пересечь ее, исчезнуть, раствориться в ближайших маленьких улочках – чтобы
напрочь, навсегда, выжечь из себя, забыть этого человека в кресле-каталке,
мою тень, хотя – вполне возможно – что на самом деле все было совсем по
другому, и это именно я был его тенью, а не он моей, но нам надо было
разойтись по разным мирам и продолжать каждому жить своей жизнью.
И я дошел до ближайшего перехода,
ведущего налево, пересек проезжую часть улицы, затем вновь повернул налево
и быстро, так быстро, как только мог – несмотря на то, что ноги еле
тащились по жаркой барселонской брусчатке – начал петлять мимо каких-то
домов, четко зная одно: надо исчезнуть, убежать, раствориться, оставить
того себя там и больше никогда не встречаться, потому что такие встречи не
бывают просто так, если миры перекрещиваются, то это значит одно – тебе
подают знак и ты должен его прочитать, а этот знак означал одно, он
предвещал мне мое собственное будущее и оно не казалось безмятежным и
безоблачным.
Я вышел на очередную улочку и
почувствовал, что дальше идти не могу. Мне надо было где-то действительно
пересидеть и передохнуть, отдохнуть, чтобы не сдохнуть, я миновал маленькую
желтую машинку, припаркованную чуть ли не прямо у входа в заведение,
которое именовалось «Jamaica Coffee Shop», «Кофейный магазин Ямайка», я поднял голову повыше и увидел еще одну
надпись, на табличке, с адресом улицы – Портоферисса, дом 22, маленькая
желтая машинка, странно стоящая чуть ли не у самых дверей, за которыми
темнота и прохлада и так маняще пахнет кофе, что я на мгновение забыл и про
страхи, и про не выпитую и даже не заказанную сангрию, я зашел в эти двери
и отправился к стойке, за которой уже сидело несколько человек, таких же
безмятежных и говорливых, как обитатели так спешно покинутой мною Рамблы,
до которой идти отсюда было минут десять, не больше, вот только навряд ли я
сейчас нашел бы прямую дорогу.
Я заказал кофе пышнотелой мулатке, выписанной сюда, скорее
всего, прямо с Ямайки, заказал простой эспрессо, но сорта «коста-рика»
который всегда мне нравился своей обнаженной горчинкой, и она, медленно и
неторопливо направилась к кофеварочной машине, а я, положив пакет с
покупкой рядом с собой на пустующий высокий табурет, закурил и начал тупо
смотреть на то, как дрожат мои руки после внезапно нахлынувшего страха.
Голова была пуста, мне хотелось одного
– перевести дух, выпить кофе, добраться до электрички и отбыть в сторону
побережья, а уже там, успокоившись после двухчасовой дороги и полностью
придя в себя, можно было найти почту и отправить купленный подарок, но
вначале надо было выпить кофе, который уже стоял передо мной, маленькая
чашечка, заполненная наполовину, обжигающая, обнаженная горчинка, я давно
уже не позволяю себе пить кофе такой крепости, но эта чашка кофе на улице
Портоферисса показалась мне самой вкусной в моей жизни, я не спешил
допивать ее, хотя мог бы сделать это в один глоток, я закурил еще одну
сигарету, еще прихлебнул из чашечки этой густого и крепкого, сразу же
горячащего кровь напитка, задержал его во рту и лишь потом позволил плавно
пройти через горло в пищевод и почувствовать эту крепость уже желудком,
голова прояснела, страх отошел совсем, миры, пересекшиеся на какое-то
мгновение, вновь стали независимыми и я решил, что мне просто показалось
все это от жары – ведь, несмотря на дымку на небе, солнце все равно
припекало очень сильно, а я был без головного убора, в чем, скорее всего, и
была моя ошибка.
Я допил кофе, повертел в руках
выданной мулаткой чек и отчего-то сунул его в бумажник, где лежали
оставшиеся песеты, немного долларов
и кредитная карточка, а так же несколько чьих-то визиток, которые я забыл
выложить перед отлетом в Испанию.
Встав с табурета и взяв с соседнего
пакет с подарком, я направился к выходу, за которым обнадеживающе светило
каталонское солнце, все же пробившееся сквозь дымку, от которой – судя по
всему – уже не осталось и следа. И солнце это весело играло на желтой
миниатюрной машинке, которую мне надо было миновать для того, чтобы
свернуть затем направо, а потом выйти на бульвар Ангелов, по которому я мог
за пять минут дойти до площади Каталония, где под землей меня ждала – или
будет уже совсем скоро ждать – электричка, с кондиционером и негромко
звучащей музыкой, вот только желтая машинка повела себя как-то странно, я
перестал слышать, но я увидел, как она внезапно чуть приподнялась в воздух,
а потом лопнула и из нее вылетели языки пламени, и меня тоже подняло в воздух,
только понесло в обратную сторону, и – влетая в рассыпающуюся на множество
осколков витрину кофейни – я вдруг подумал о том, что чашка кофе на улице
Портоферисса оказалось для меня последней чашкой кофе в той, не сегодняшней
жизни, сигнал о завершении которой мне был дан незадолго до того на
барселонском бульваре Рамбла, хотя если бы я прочитал его правильно и не
испугался, а просто сел за столик пить сангрию, то все могло бы быть по
другому, вот только в этом случае мулатка не подала бы чашечку того
эспрессо, которое до сих пор вспоминается, как самый лучший кофе в моей
жизни.
[1]
[2]
[3]
[4]
[5]
[6]
[7]
[8]
[9]
[10]
[11]
[12]
[13]
[14]
[15]
[16]
[17]
[18]
[19]
[20]
[21]
[22]
[23]
[24]
[25]
[26]
[27]
[28]
|
|