Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

28

Вывеска гласила: «Ремонт человеков».

И все так же хорошо было заметно, что в слове «человеков» последние две буквы, «о» и «в», явно дописаны позднее.

Я стою на улице, смотрю на вывеску и думаю, что надо бы подойди ближе и открыть дверь. Нажать на ручку, повернуть ее, а затем надавить. Дверь откроется и я войду во внутрь.

Я уже проделывала все это, чуть больше месяца назад.

Тогда шел дождь и был сильный ветер.

Проезжающая мимо машина обрызгала меня, может, именно с этого все и началось.

А может и не с этого, может, с того, что я вбила себе в голову, что меня хотят убить.

Мой муж, человек, с которым я живу вот уже столько лет.

Вбила, втемяшила, вколотила, вонзила.

Нож вонзили в Майю и она умерла.

Ее убили, мы похоронили ее почти три недели назад.

Я не хочу вспоминать об этом. Я вообще больше ничего не хочу вспоминать.

Я стою у странной конторы, перед закрытой дверью.

Над дверью вывеска – «Ремонт человеков».

Мне надо войти туда, но я не хочу.

И дело не в том, что у меня нет денег, которые я должна отдать Седому, часть суммы за те два кубика, два кубика, странные многогранники, до сих пор существующие в наших телах.

Один – в моем, другой – мужа.

Живущие своей жизнью, делающие лишь то, что хотят.

Если бы я это знала, то никогда бы не согласилась.

Если бы я вообще знала, что произойдет, то даже бы не подошла к этой двери тогда, чуть больше месяца назад, когда шел дождь и был сильный ветер.

Сейчас все не так, сейчас солнце и тепло.

И уже зеленеет трава.

И есть листья на деревьях.

Маленькие, совсем еще никакие.

Маленькие, зеленые листочки, которым еще предстоит стать листьями.

Я в юбке и в блузке, и на мне все те же черные очки.

И та же сумочка через плечо.

Я снимала эти очки только на ночь те первые несколько дней, что прошли после смерти Майи.

Я была в них, когда ехала в Иерусалим и когда была в морге.

И когда давала показания в полиции.

И когда мы ехали в аэропорт в странном фургоне, я, Майя и сопровождающие.

Меня могли увезти на другой машине, но я отказалась.

Я хотела быть рядом с ней, вот только не могла заставить себя снять очки.

Смотреть на мои глаза, видеть их, в них вглядываться – этого бы я не пожелала никому.

Узкие, опухшие щелки, полные ненависти.

И в самолете я тоже была в очках.

И когда меня в аэропорту встречал муж.

И когда я приехала домой и беспомощно села посреди гостиной, опустив руки между колен.

Я не зря купила эти очки тогда, когда ехала домой от Седого.

Из этой конторы под странным названием «Ремонт человеков».

Я смотрю на дверь и наконец решаюсь.

Берусь за ручку, нажимаю на нее, повертываю, а потом и надавливаю.

Дверь открывается и я вхожу внутрь.

Седой был в глубине помещения, он стоял спиной ко мне и разговаривал с кем-то по телефону.

Все тот же мощный торс и все та же серьга в ухе.

И ноги, будто приспособленные от какого-то другого тела.

Которое он не доремонтировал и решил взять детальку себе.

Приделать, приспособить, приладить.

Седой услышал, как я вошла и обернулся.

– Я перезвоню, пока! – сказал он в трубку и направился ко мне.

– Здравствуйте, – сказала я, таки не сняв очки.

– Привет, – сказал Седой, будто мы расстались только вчера, и добавил: – Кофе будешь?

– Буду, – сказала я и огляделась по сторонам.

Седой кивнул в сторону ближайшего кресла.

Я села и открыла сумочку. Сигарет не было, я их забыла дома.

– Что потеряла? – спросил Седой.

– Сигареты, – сказала я, – я забыла сигареты дома...

Седой взял со стола пачку и протянул мне. Потом посмотрел на меня внимательно и щелкнул зажигалкой.

Я заерзала в кресле, но потом вдруг успокоилась.

– Сейчас будет кофе, – сказал Седой, – через минуту.

– Я не принесла денег, – сказала я.

– А я и не рассчитывал, – ответил Седой, наливая мне кофе в маленькую фарфоровую чашечку с драконами, и добавил: – Кофе готов!

Я вымученно улыбнулась и кивнула головой.

– Я хочу вернуть один, – сказала я.

– Что – один? – удивился Седой.

– Один кубик, – сказала я, – тот, что во мне.

– Почему? – спросил Седой.

– Я от него устала, – честно сказала я, – он работает тогда, когда хочет и он сводит меня с ума...

– Это была первая партия, – честно сказал Седой, – экспериментальная, сейчас я сделал новый вариант, ближе к тому, чего ты хотела...

– - Ты меня обманул, – сказала я и чуть было не сняла очки.

– На ты – это лучше, – сказал Седой, – это как-то приятнее!

– Вы меня обманули! – поправилась я.

– Продолжай на «ты», – сказал Седой, – и не стесняйся...

Я не стесняюсь, хотелось сказать мне ему, я никогда и ничего уже не буду стесняться, вот только как и кому рассказать обо всем, что произошло за те первые четыре дня? Про меня, про Майю, про мужа, про Н.А., того самого Н.А,. которого лишь вчера мы с мужем забрали из больницы, совсем беспомощного, не способного говорить, он лишь смотрит вокруг опустевшими глазами, в них тоска и слезы, которые нет возможности вытереть парализованными руками, чучело в кресле на колесиках, тень моего отца, да даже не тень, а тень тени, устроившаяся сейчас в нашей гостиной как напоминание о том, что далеко не всегда надо стремится узнать правду, ведь она может оказаться совсем не такой, как ты ее себе представляешь.

– Что мы с ним будем делать, он ведь вообще ничего не может сам после удара! – сказал муж вечером, вернувшись из больницы.

– Возьмем его к нам, – сказала я, – я буду за ним ухаживать.

– Ты не сможешь, – возразил муж, – это очень тяжело...

– Но Майя могла...

– Тогда он мог говорить и у него работали руки, он мог сам добраться до туалета и мог сам доехать до постели, а сейчас он ничего этого не может...

– Мы возьмем его к нам, – твердо сказала я и добавила: – Пока он еще жив, то пусть живет с нами!

Сейчас дома был муж, который с утра не поехал в офис, так что Н.А. был под присмотром.

Но я не могу рассказать об этом Седому, как не могу рассказать и о том, что я действительно нашла нож в нижнем правом ящике стола в кабинете мужа, и что каким-то образом этот нож оказался под левой грудью Майи, я ни о чем не могу рассказать Седому, потому что это лишь мои иллюзии и моя правда, это мой отец, мой муж, моя любовь, и незачем посторонним знать об этом!

– Тебе не повезло, – говорит Седой, беря свою чашечку кофе, – ты встретилась совсем не с тем, что ожидала, и к этому была не готова...

Я не понимаю, о чем он говорит, я просто пью кофе, курю и смотрю на Седого сквозь темные очки.

– Сними! – властно говорит Седой.

Я все продолжаю смотреть на него, не понимая, что он от меня хочет.

Тогда Седой протягивает руку и снимает с меня очки.

– Посмотри мне в глаза! – говорит Седой.

Я послушно смотрю ему в глаза, думая лишь об одном: каким-то образом этот человек может управлять мною, может мне приказывать, а я делаю то, что он хочет, вот он сказал – сними очки! – и я сняла, но зачем?

– Я все знаю, – говорит Седой, – так уж получилось! – и он трогает правой рукой серьгу в ухе.

Под моей левой грудью что-то колет и я начинаю догадываться.

– Ты свинья! – говорю я ему и внезапно даю ему пощечину. Левой рукой, правая все еще занята чашечкой с кофе, а вот сигарету я уже докурила.

Седой смеется и перехватывает мою руку.

И сжимает. Больно. Так больно, что на глазах появляются слезы.

– Больно, – говорю, – пусти!

Седой отпускает меня, а потом спокойным голосом говорит, что если он что и знает, так это знает лишь он и никто никогда об этом не услышит ни слова. И что это было необходимо – вдруг мне действительно угрожала бы опасность, тогда он бы смог хоть как-то помочь.

Может быть, в крайнем случае, но попытался бы.

– А Майя? – кричу я.

У нее не было кубика, – говорит Седой, – серьга же настроена только на тебя. Если хочешь, мы достанем сейчас твой кубик, и тогда ты опять останешься одна. Хочешь?

– Хочу, – говорю я, вытирая слезы.

– Раздевайся! – командует Седой.

Я послушно расстегиваю и снимаю блузку, кладу ее на кресло, потом расстегиваю и снимаю лифчик. Я не боюсь Седого, я уже хорошо понимаю, что он не заставит меня вставать перед ним на колени – когда знаешь о женщине столько, сколько он знает обо мне, то навряд ли придет в голову заниматься с ней любовью хоть в каком варианте.

Седой берет одной рукой мою левую грудь и начинает массировать, а потом вдруг нажимает другой рукой под грудью, сильно и резко, мне опять становится больно, хотя вслед за этим я чувствую облегчение в тот самый момент, когда из моего тело, как муравьиный лев из норки, выскакивает серебристый маленький кубик и исчезает в ладони Седого.

– Одевайся, – говорит Седой, бросая кубик на блюдце с драконами. Чашечка стоит рядом. Кофе уже допит.

Кубик подпрыгивает, будто никак не может успокоится.

Седой пристально смотрит на него, я – тоже.

– Замерзнешь, – говорит Седой.

Я киваю и начинаю одеваться, все так же не отводя глаз от кубика.

Седой встает и уходит, а возвращается с банкой, полной воды. Он берет кубик, осторожно, двумя пальцами, и бросает его в банку.

И кубик начинает пускать пузыри, таять, будто кусок то ли льда, то ли сахара, пузырей все больше, кубик все меньше, вот он совсем исчез, растворился, а вода из прозрачной стала мутной, почти что желтой.

– Остается вылить – и все! – говорит Седой.

– Я сама! – говорю я, – Дай мне!

Седой протягивает мне банку, я беру ее и чувствую, что она намного тяжелее, чем положено быть простой полулитровой банке с мутной водопроводной водой.

– Осторожнее! – говорит Седой.

Я киваю и медленно иду в туалет, стараясь не расплескать, не пролить ни капли, потому что в банке сейчас не просто пусть желтая и мутная, но вода.

В этой банке четыре дня моей жизни плюс все мое прошлое.

И моего мужа.

И Н.А.

И Майи.

Я не хочу, чтобы это оставалось, мне надо вылить все это в унитаз, потом смыть, а банку лучше разбить, хотя можно обварить кипятком и залить дезинфицирующим раствором, но пусть о банке думает Седой, я вхожу в туалет, осторожно, стараясь не споткнуться, не расплескать, наклоняю банку и выливаю все ее содержимое, всю эту мутновато-желтую воду, всю себя, а потом нажимаю смыв и смотрю, как пенящаяся вода из бачка уносит все это в канализационную трубу, и тут вдруг ноги мои становятся ватными и мне хочется упасть, к горлу подкатывает тошнота, Седой, видимо, понимает, что мне плохо, он выхватывает у меня банку и закрывает дверь в туалет.

И меня тошнит, но мне становится легче.

Я опять нажимаю смыв, а потом умываюсь и полощу рот.

И выхожу обратно, хотя ноги у меня все такие же ватные.

– Это все? – спрашиваю я Седого.

– Все, – говорит он, – хочешь еще кофе?

– Нет, – говорю я, – я лучше немного посижу, а потом пойду...

– Сигарету? – спрашивает Седой.

– Нет, – говорю я, – мне пока не хочется курить.

– Тебя тошнит, – говорит Седой, – и тебе не хочется курить, с тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – говорю я и вдруг понимаю, что не все. Я просто забыла об этом, хотя женщины о таком не забывают. Но предыдущие три недели мне было не до того, и потом – я была в шоке. А это действует. Но задержка на три недели – это уже что-то.

А начаться должно было как раз три недели назад, недаром я брала с собой тампаксы.

– Посмотри-ка на меня, – говорит Седой.

Я послушно смотрю на него и он удовлетворенно кивает головой.

– Ты смотришь, как беременная, – уверенно говорит он.

– Этого не может быть, – говорю я.

– Может, – отвечает Седой.

– Этого не может быть, потому что я не способна, – говорю я.

– После ресторана, – говорит мне Седой, – вспомни!

– Ну и что! – говорю я. – Этого просто не может быть!

– Сходи к врачу, – говорит Седой, – или сделай себе тест, но ты смотришь как беременная, тебя тошнит и ты не хочешь курить.

– Ладно, – говорю я, – может быть... – И добавляю: – Я пошла?

– Иди, – говорит Седой, – но сообщи как-нибудь...

– Зачем? – спрашиваю я.

– Ты права, – говорит Седой, – это явно незачем!

Опять звонит телефон, и Седой берет трубку.

Я иду к выходу и толкаю дверь изнутри.

На улице солнце и еще жарче.

Я думаю, надеть мне очки или нет, и решаю, что пока не стоит.

Я хочу, чтобы кто-нибудь еще посмотрел мне в глаза и сказал, что я смотрю, как беременная.

Хотя я все равно не верю в это.

И никогда не поверю.

Пока все действительно не изменится и весь мир не уместится в моем животе.

Я иду по улице, в том же направлении, что и месяц с небольшим назад.

Мне надо дойти до перекрестка, свернуть, а потом идти дальше, пока не дойду до остановки.

Хотя можно поймать машину – так я доеду быстрее.

До дома, где меня ждут Н.А. и мой муж.

Отец и муж, которым я могу сообщить новость.

А могу и не сообщать.

Пока сама не поверю, но для этого мне надо сходить к врачу или сделать себе тест.

Совсем неподалеку аптека. Каждый раз, когда я иду от Седого, я себе что-то покупаю.

В тот раз это были темные очки, сегодня – тест на беременность.

Я куплю тест. Вернусь домой и сделаю все по инструкции.

И только тогда пойму, идти мне к врачу, или нет.

Говорить ли об этом отцу и мужу, или не стоит.

Парализованный и лишенный речи отец и муж, который узнает, что его жена – беременна.

Если я беременна и если у меня родиться дочь, то я назову ее любым именем, только не Майей.

Хотя, скорее всего, все получится наоборот.

Я хотела любить Майю и я буду любить Майю.

Я захожу в аптеку, какая-то толстая дама передо мной спрашивает что-то от головы и от давления.

Я стою и смотрю ей в спину, и чувствую, что меня опять подташнивает.

Майю мы похоронили на том самом кладбище и в том самом месте, где себя завещал похоронить и Н.А.

Когда он умрет, а ждать этого осталось недолго.

Судя по тому, что он просто уже не хочет жить.

Мне кажется, что он сам может сделать это, вот только как?

У него не работают руки и он не может говорить.

Он даже не может попросить об этом моего мужа.

И меня.

Я никогда не смогла бы убить своего отца, который – вполне вероятно – станет дедом.

И не когда-нибудь, а под Новый год.

Или – чуть за.

Точный срок подсчитает врач.

Если тест будет положительным.

Я ожидала чего угодно, но только не этого.

И я еще не знаю, что обо всем этом думать.

Потому что на самом деле ничего не изменилось, пусть даже я и вылила желтовато-мутную жидкость из банки в унитаз.

Так велел Седой, но сейчас мне кажется, что особого смысла в этом не было.

Потому что мне никогда не забыть того, что было.

Тех четырех дней и всей моей предыдущей жизни.

Парализованный старый павиан в кресле-каталке – может ли он быть моим отцом?

Мой муж – мог ли он быть любовником этого старого павиана?

Майя, которая так и не стала для меня тем, кем могла, – вот только я не хочу о Майе, я до сих пор помню, как все это случилось там, в Иерусалиме.

И нож – он все еще лежит в нижнем ящике стола.

Правом нижнем ящике.

Дискета тоже.

Странная дискета и неизвестно откуда взявшийся нож.

Я покупаю тест, выхожу из аптеки и смотрю на солнце.

Пусть даже у меня взгляд беременной, но мне все равно надо надеть очки.

У меня болят глаза, я слишком много плакала последнее время.

Я не хочу больше плакать, я хочу, чтобы все в жизни было по другому.

И я хочу быть беременной и хочу родить, хотя и боюсь этого.

И даже не боли – об этом я пока не думаю.

Просто нож все еще лежит в столе, но ведь зачем-то он туда был положен.

А кубика в груди больше нет и Седой не сможет придти не помощь, если что будет не так.

И никто не сможет.

Кроме меня самой.

Нож лежит в столе и мне с этим ничего не поделать.

Я не могу выбросить его, как не могу выбросить и дискету.

Они были в столе и будут, они переживут моего отца, они дождутся, пока вновь не наступит зима и мой живот не станет перевешивать.

Он будет большим и круглым, и муж сможет любить меня только сзади.

И груди набухнут, и соски станут крупными, как раздутые от воды фасолины.

Мы с мужем останемся вдвоем, похоронив Н.А. рядом с Майей.

И я так и не узнаю правды о том, был он моим отцом или нет.

И что у него было с моим мужем.

И кем была Майя ему.

Но до тех пор, пока нож лежит в столе, я буду думать об этом.

Уже родив, уже вернувшись домой с чем-то маленьким и кричащим.

Седой все же сделал свое дело, он действительно отремонтировал всех нас, недаром его странная контора называется «Ремонт человеков».

Я думаю обо всем этом, пока трясусь в автобусе, возвращаясь домой.

Туда, где меня ждут муж и Н.А.

И еще – нож, лежащий в правом нижнем ящике стола.

Я снимаю очки и смотрю за окно, на улицу, пытаясь привыкнуть смотреть на мир своими новыми, беременными глазами.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]