Катя Ткаченко (a.k.a. Андрей Матвеев)

Ремонт человеков

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]

6

Я решила приготовить на ужин курицу и приготовить ее так, как он больше всего любит.

Оказывается, на это у меня было время.

Он позвонил и сказал, что задержится.

И когда я положила трубку, то почувствовала облегчение.

Такое сильное облегчение, что снова заплакала.

Я сидела в кресле рядом с телефоном и плакала.

Рыдала.

Опять выла белугой, хотя никогда не знала и даже не задумывалась о том, кто она такая.

Я плакала от того, что – на самом деле – больше всего боялась сейчас увидеть его.

Услышать, как он звонит в дверь.

И открыть эту дверь.

И увидеть, что он стоит на пороге.

И что-то говорить ему, что такое, что я говорю ему каждый вечер.

Хотя – на самом деле – сегодня я могу сказать совсем другие слова, милый, могу сказать я, дорогой мой, ты знаешь, я приготовила тебе подарочек, он перевернет все нашу жизнь, ты уже никогда не будешь прежним, как никогда не буду прежней и я. Мы станем другими и тебе никогда, никогда не удастся...

Я не договариваю, я забываю слова, которые хотела сказать.

Он позвонил и сказал, что задержится.

И этим дал мне время.

Я могу достать из кармана халата дискету и включить компьютер.

Я могу заняться собой.

Я могу убрать квартиру.

Я могу приготовить ужин.

Я могу просто лечь и смотреть телевизор.

Смотреть телевизор и ждать, когда он позвонит в дверь.

И тогда пойти в прихожую, открыть ее и сказать ему те слова, которые я забыла.

Я могу сделать все это, хотя больше всего я боюсь первого варианта. Дискета тянет карман, я чувствую, что – как бы мне не хотелось – я не должна делать это, лучше всего вообще положить ее на место, в тот самый нижний ящик стола, где она лежала рядом с ножом.

Хотя мне безумно хочется включить компьютер.

Точно так же мне безумно хотелось позвонить ему сразу же, как из коробки с видеокассетой, выпала его визитная карточка.

Неприметная визитная карточка с его номером телефона.

Я смотрела на нее и чувствовала, как у меня влажнеют ладони. Потеют. Становятся мокрыми.

И мне хотелось сразу же снять трубку и набрать этот ряд цифр.

И сказать ему...

Те слова я тоже забыла, я вообще забываю слова, иногда они застревают даже не на кончике языка и не в горле, а где-то ниже, чуть ли не в районе диафрагмы, а когда я вспоминаю их, то они оказываются другими.

Совсем другими.

Я встаю с кресла и тупо иду в сторону ванной.

Если с чего и начать, то проще всего – с себя. Процесс ожидания. Два, а то и три часа. И тогда он придет. Придет и позвонит в дверь. Я как улитка, ползу по квартире, ноги ватные, но это не от коньяка, это от жизни, это от того, что я нашла в нижнем ящике его стола и от того, что давно – как хитрый и жилистый червь – живет во мне.

Ощущение того, что он хочет меня убить.

Я доползаю до ванны и вползаю в открытую дверь.

Включаю кран с горячей водой, смотрю, как над ванной поднимается пар.

Если что сейчас и надо мне сделать, так это быстро и решительно сбросить с себя халат, так же быстро и решительно принять душ, а потом начать готовиться к его приходу.

Но решительности давно нет, она была утром, когда я пошла к Седому, а сейчас я тюхтя, улитка, черепаха, даже не кусок мяса с дыркой между ног, а слизень, боящийся всего на свете.

Точно такой же я была, когда смотрела на его визитную карточку.

Я хотела позвонить и не делала этого.

Я не делала этого день, не делала этого два дня.

И на третий день я не решилась.

Я жила как в тумане, я хотела позвонить и не звонила.

Я не звонила так долго, что уже стала забывать то ощущение, что пришло, когда он развел меня широко-широко и я почувствовала: сейчас что-то случится.

И то ощущение, когда у меня внутри все горело, холодная вода лилась на голову, а он методично обрабатывал меня сзади и хотелось кричать.

Кричать, петь, выть, царапаться, вилять задницей от восторга как собака виляет хвостом.

И даже то ощущение, когда я начала дрожать, какая-то пружина сорвалась с места и стала разматываться там, внутри. От самого низа и до верха.

И лишь когда я поняла, что забываю, я решила набрать его номер.

Я сбрасываю халат, снимаю лифчик и трусики, отчего-то брезгливо смотрю на них, а потом бросаю в контейнер для грязного белья.

Поворачиваюсь к зеркалу и начинаю пристально изучать себя.

Белый верх, черный низ.

Крашенная блондинка с давно не стриженным черным лобком.

Я намылила промежность, взяла бритву и безжалостно стала уничтожать свои заросли.

Пусть останется только белый верх, а низ будет бритым.

По крайней мере, ему это должно понравиться.

А если и не понравится, то мне уже все равно. Почти все равно.

Когда я позвонила ему, то вначале долго никто не брал трубку.

Почему-то так бывает всегда, когда это для тебя очень важно: ты готовишься, ты собираешься с духом, ты ныряешь с головой в омут, а там длинные гудки.

Я положила трубку и подумала, что – может быть – это и к лучшему.

Бритый лобок горит и зудит, но это пройдет, надо принять душ и смазать себя кремом.

Баночки стоят на полке, полка влево от зеркала.

Это – моя полка, его полка – вправо от зеркала.

Там тоже стоят баночки, но их меньше.

Я сполоснула бритву и подумала, что надо побрить и подмышками.

Как под левой, так и под правой.

Только белый верх, один белый верх.

У меня короткая стрижка, хотя когда-то я носила длинные волосы.

По крайней мере, в тот день, когда начала звонить ему.

Я звонила и звонила, а волосы рассыпались по плечам.

Не жгуче-черные и не темно-каштановые. Что-то среднее, странный такой оттенок, почти брюнетка.

Я залажу в ванну и переключаю смеситель на душ.

Горячая вода – спасение человечества.

Когда ее нет, то жить не хочется.

Но сейчас она есть и я опять яростно мылю себя между ног. И подмышками. И намыливаю груди, свои крепкие, но средних размеров груди.

Груди не рожавшей женщины.

Почему-то не рожавшей, как бы мне этого не хотелось.

Хотелось, да не получилось.

И не получается.

Вначале я намыливаю одну грудь, потом – другую.

Когда он взял трубку, то я растерялась.

Я готовила слова и я их забывала, а потом вспоминала и готовила снова.

Но когда он взял трубку, то я онемела.

– Ну, – сказал он в телефон, – кто это?

Этот кто-то молчал.

– Говорите, – повторил он, – чего вам надо?

Мне многое было надо, но я не могла ничего сказать.

– Я вешаю трубку, – сказал он.

– Не вешай, – выдавила из себя я, – это я.

– Кто – я? – удивился он.

– Я, – мой голос вдруг запнулся и начал исчезать.

Я стою намыленная в ванне и поливаю себя из душа. Мыло смывается вместе с грязью и потом, как бы мы не старались, но мы почти всегда грязные.

Я чувствую, как кожа начинает дышать.

Я смотрю на свои соски и они мне нравятся.

Как нравится и чисто выбритое местечко между ног.

Хотя вот так, наголо, я еще никогда не брилась, всегда оставляла хоть немного, у самой щелки, черный нимб возле дырочки.

Но сейчас там все голо, как у младенца.

Как у маленькой невинной девочки.

Которой я давно не являюсь.

Я беру шампунь и начинаю мыть голову.

– Кто это я? – опять спрашивает он.

Слова вдруг опять множатся и плодятся, плодятся и множатся. У меня в горле, быстро доскальзывая до кончика языка.

Я объясняю ему, кто я такая. Уже не помню как. Отчетливо помню одно: я не стала говорить, что я – это та самая, которую он выебал в ванной комнате квартиры ее собственного брата. Которую он поимел. Оттрахал.

Я выключаю душ и вылажу из ванны.

Беру полотенце и вытираюсь насухо, а потом подбираю нужный крем.

Открываю баночку и начинаю мазать лобок. Чтобы он не жег и не саднил, чтобы кожа была мягкой, пусть и бритой. Самое неприятное будет дня через два, когда волосы начнут отрастать и появится щетина. Такая же, как бывает у него, когда он не бреется несколько дней. Жесткая и колючая. У меня она тоже появится, но между ног.

Я беру другой крем и начинаю мазать лицо, втирать его в щеки и лоб, в шею и снова в щеки. А потом беру третью баночку и намазываю грудь и живот. Я хочу быть красивой сегодня, хочу, чтобы в тот момент, когда он увидит меня, он потерял бдительность.

И чтобы я смогла сделать то, что мне надо сделать.

Сюрприз от Седого.

Второй сюрприз.

Первый уже во мне.

Я его даже не чувствую, будто так и родилась.

А тогда, когда я позвонила ему, я не чувствовала себя такой красивой. Более того, я чувствовала себя последней дрянью. Если не блядью.

Потому что у меня уже был мужчина и мы жили вместе. Он – со мной, я – с ним.

Вот только когда я звонила, его не было дома, хотя на самом деле я ничего этого уже не помню.

Я вообще его не помню, все это было не со мной.

Какой-то мужчина, с которым я жила и которого в этот момент не было дома.

Хотя у него тоже было тело и он даже умел разговаривать.

И мы пару раз вместе ездили в отпуск.

И он даже предлагал мне выйти за него замуж.

Но я этого ничего не помню, как не помнила в тот момент, когда говорила по телефону.

С ним. С тем, кого я сейчас жду.

Для кого я так тщательно выбрила свои лобок и подмышки и кто хочет меня убить.

Я опять влезла в халат, но знала, что это ненадолго.

Я переоденусь.

Может, я даже надену то черное маленькое платьице с коротким рукавом, которое висит слева в нашем платяном шкафу.

Но сначала я должна приготовить ужин.

К примеру, курицу, и приготовить ее так, как он больше всего любит.

Запечь в пергаменте, нашпигованную чесноком и натертую черным перцем и солью.

Она запекается в собственном соусе. Курица под собственным соусом.

Хотя для себя я бы сделала по другому.

То есть, если бы хотела доставить удовольствие не ему, а себе.

Вот только давно я этого не делала, может быть, что и никогда.

А для себя я бы сделала ее с чем-нибудь экзотическим, с какими-нибудь фруктами. Хотя бы ананасами. Или киви. Или этими... Как их там... Рамбутанами.

Курица под соусом из рамбутанов. Смешно.

Под ананасами я готовила, пару раз. Но ему не понравилось – как-то очень тонко все это, сказал он, не для меня...

Для него – в пергаменте, нашпигованная чесноком.

Чего я никак не могу понять до сих пор – так почему все это произошло.

Ведь он тоже был не один, тогда, когда пришел в гости к моему брату...

У меня был брат...

У меня есть брат...

Он пришел с женщиной, это я была одна, потому что мой мужчина отсутствовал.

Если у тебя есть мужчина, то отсутствовать он не должен, в его отсутствие всегда что-то может произойти.

Как бы ты не старалась этому помешать.

Я до сих пор не могу этого понять, сколько раз я не спрашивала его о том, почему тогда он вошел вслед за мной в ванную, он всегда отвечал очень просто: – Не знаю.

И потом добавлял: – Мне так захотелось.

И смотрел на меня, улыбаясь.

И я чувствовала, как внутри меня что-то начинает дрожать.

Как в тот самый день, когда мы опять встретились.

Уже после телефонного звонка.

Я иду на кухню, достаю из морозилки курицу и бросаю в микроволновку.

Размораживаться.

Замороженную курицу из морозилки бросаю в микроволновку размораживаться.

Очень много дурацких слов.

Иногда мне кажется, что в ванную он зашел по той же причине – разморозить меня, убить во мне ту женщину, которой всегда казалось, что она – сверху.

И которая этим самым пугала мужчин.

Он посмотрел на меня и не испугался. Он решил убить во мне одну женщину и этим самым породить на свет другую. Вот только зачем? Неужели лишь для того, чтобы спустя восемь лет убить и ее?

Микроволновка гудит, я достаю чеснок и начинаю его чистить. После чеснока всегда приходится отмывать руки и мазать их кремом. И после любой готовки – тоже.

Дискета все еще лежит в кармане халата. У меня почти два часа в запасе, хотя может, что и меньше. Не два, а полтора. Я закину курицу в духовку и решу, что мне с ней делать.

Не с курицей, с дискетой.

Включать компьютер, или не включать.

Когда я увидела его второй раз в своей жизни, то он тоже сидел за компьютером.

В своем офисе.

Именно в нем он назначил мне свидание.

– Зайдешь за мной, – сказал он, – и мы куда-нибудь поедем.

Я не почувствовала в этом никакого унижения. Он и так уже унизил меня, растоптал, выебал.

И мне ничего не оставалось, как подчиниться, иначе просто не стоило ему звонить.

А я позвонила, и потому пошла туда, куда он приказал.

Хотя голос был не командным, а мягким и даже нежным.

Нежный приказ. Зайди за мной и мы куда-нибудь поедем .

Микроволновка звякнула, сигнал, что курица разморозилась. Белые очищенные дольки чеснока, перец, соль – все под рукой.

Я вымыла размороженную курицу и вытерла полотенцем.

И положила на доску.

Голая распластанная курица неприлично раскинулась на доске.

Готовая к шпигованию.

Я смотрела на нее и чувствовала, как краснею. Временами я тоже похожа на такую курицу и он это хорошо знает.

Вот только – на живую.

Пока еще живую, но это ненадолго.

Если, конечно, мне не удастся сделать то, что я задумала.

Я села в лифт и нажала нужную кнопку.

Офис у него как был тогда, так и сейчас все еще на шестом этаже.

У меня дрожали коленки и мне было жарко.

На улице тоже было жарко – какая-то непонятно жаркая весна, может, в этом и было все дело.

В весне.

Но мне действительно было жарко и когда я вышла из лифта, то почувствовала, что вся обливаюсь потом.

Шесть долек чеснока, по одной – под ножки, по одной – под крылышки. И две в спину.

И тщательно натереть солью и перцем.

И завернуть в пергамент.

А пергамент обвязать нитками.

И включить духовку, и дать ей нагреться.

Я открыла дверь, он сидел спиной ко мне за компьютером.

Был седьмой час вечера и он был один.

– Заходи, – сказал он, даже не поворачиваясь.

Я зашла и встала посреди комнаты.

– Садись – сказал он, все также не отрываясь от монитора. – Я сейчас...

Я села в первое попавшееся кресло и почувствовала себя последней дурой. Меня опять ставили раком, мне опять делали больно. Ты пришла, но тебя нет, я занят. Ты подожди, я сейчас, как тогда в ванной, когда он даже не спросил, хочу я или нет. Он просто сделал, что хотел. А я стерпела.

Как терпела и тогда, когда села в кресло.

А он сидел за компьютером и не обращал на меня никакого внимания. Я могла упасть, могла улететь. Могла просто умереть в этом кресле, но он бы все равно не заметил. Он приказал мне придти и я пришла, приползла, прибежала.

Сучка, явившаяся по вызову.

Сейчас он кончит и мы что-нибудь начнем.

Курица начинает запекаться в духовке, а я, убрав весь кухонный срач, иду отмывать руки.

И мазать их кремом.

Чтобы они были мягкими и нежными, чтобы ему было приятно, когда он – хорошо покушав и выпив рюмочку, а то и две виски – будет лежать и принимать мои ласки.

А я буду ласкать его, ублажать, нежить, ожидая того момента, когда он совсем растает и я смогу сделать то, что должна.

Кубик Седого.

Я возьму его и приложу к груди. Его груди.

И вот тогда-то, пусть не сразу, пусть через день, неделю, месяц, но вот тогда-то я и узнаю, отчего он хочет меня убить.

 
[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7] [8] [9] [10] [11] [12] [13] [14] [15] [16] [17] [18] [19] [20] [21] [22] [23] [24] [25] [26] [27] [28]