Андрей Матвеев

LIVE ROCK’N’ROLL

АПОКРИФЫ МОЛЧАЛИВЫХ ДНЕЙ

В один не самый погожий февральский день, почти что в самом центре Лондона, неподалеку от Британского музея, у выхода из подземки встретились два человека. Одному из них надо было зайти поблизости по заранее обговоренному делу, а второй вызвался быть сопровождающим, потому что в Лондоне был приезжим и делать ему было нечего.

Первый тоже был приезжим, но дело у него было, и очень важное: почти что в самом центре Лондона, неподалеку от Британского музея, в одной странной и большой квартире ему была назначена встреча...

Первого, у которого и была назначена встреча, звали Борис Гребенщиков. Второго, который шел за компанию с первым, — Илья Кормильцев. А встреча у Б.Г. должна была состояться со странным типом по имени Майкл Муркок, автором романов-фэнтези, из которых я читал, по-моему, только «Рунный посох», но речь сейчас не о том...

Речь о мифах, апологиях и о мифосимволизме, если воспользоваться определением Освальда Шпенглера из труда под названием «Закат Европы». Шпенглер, как известно, считал, что жизнь есть не что иное, как бесконечный процесс саморождения и естественного умирания культур, и что все исторические культуры проходят в своем развитии три следующие фазы: мифосимволическую, то есть фазу молодой культуры, метафизико-религиозную, то есть фазу культуры высокой, и, наконец, фазу окостеневшей культуры, или позднюю фазу.

Так вот, если рассматривать встречу Гребенщикова и Кормильцева в тот день неподалеку от Британского музея в контексте шпенглеровских определений, то картинка получается следующая: у нас есть возможность знакового прочтения культуры рок-н-ролла одновременно во всех трех фазах, ибо встреча с автором романов-фэнтези, краснолицым и высоченным здоровяком из Техаса, встреча, надо сказать, так и не состоявшаяся — то ли Б.Г. перепутал время, то ли Муркок где-то застрял, — должна была произойти на квартире некоего джентльмена, который был не просто странным английским интеллектуалом и тусовщиком времен поздних шестидесятых, но и обладал при этом какой-то совершенно раритетной коллекцией неизданных пленок Джимми Хендрикса.

Звезда русского рока, культовый и сам уже мифологический персонаж, известный публике как Б.Г. (будем считать, что по шпенглеровскому определению он принадлежит к метафизико-религиозной фазе), в сопровождении известного рок-поэта и участника тоже культовой тогда группы Наутилус Помпилиус, идет на встречу с создателем мифов и оказывается в квартире, в которой вместо техасского писателя их встречает хозяин с кучей неизданных записей Хендрикса, что сразу же отсылает гостей на много лет назад, год этак в шестьдесят седьмой — шестьдесят восьмой, в пору самого расцвета, в мифосимволическую фазу развития рок-культуры.

Но и это еще не все.

Точнее говоря, если бы это было все, то не стоило бы и огород городить.

Как только хозяин, извинившись за отсутствие краснолицего и высоченного техасца, начал потчевать гостей здоровенными, словно хорошие отбивные, порциями музыки великого уроженца Сиэтла, то второй из гостей, а именно господин Кормильцев, начал осматриваться в квартире и увидел, что в ней очень много книг.

А надо сказать, что, будучи по своей сути прежде всего интеллектуалом, Кормильцев книги любит, в любом состоянии, сколько бы ни выпил.

В тот день он уже выпил достаточно много: гиннес, виски, виски, гиннес, но от этого его книжный нюх только обострился, и он внюхивал в себя названия с такой же яростью, как гончая берет след.

Хозяин квартиры оторвался от беседы с «метафизико-религиозной фазой русского рока» и решил похвастаться перед Ильей тем, что считал в своей библиотеке самым бесценным. Он подошел к книжному шкафу, открыл ключиком стекло и достал толстый том. Даже наличие простой бумажной обложки не помешало Кормильцеву понять, что это именно книга, и даже более — некий сакральный предмет, послание, знак...

— Ну? — спросил гордый англичанин .

— Да, — сказал восхищенный, хотя и непонятно чем, Кормильцев.

Книга эта была исследованием текстов и — соответственно — контекстов всех существующих песен Beatles, то есть глобальным комментарием к самой основе того, что лежит непосредственно в мифосимволической фазе развития рок-н-ролла. И Кормильцев, обожающий, как и положено интеллектуалу, всяческие комментарии, толкования, прочтения и осмысления знаков, был в восторге, он глядел на эту книгу, Б.Г. смотрел на Кормильцева, а англичанин отчего-то хихикал все больше и больше.

Кормильцев взял книгу в руки, открыл титульный лист и понял, отчего хихикал англичанин.

На титульном листе было четыре росчерка. Четыре подписи. Автографа, если хотите. Не факсимиле, не каким-то там компьютерно-технологическим способом. В натуре. То бишь собственноручно.

Подпись Пола Маккартни.

Подпись Джорджа Харрисона.

Подпись Ринго Старра.

Вместо подписи Джона Леннона стояла подпись его старшего сына Джулиана.

И это тоже вполне укладывалось, да и укладывается, во всю эту шпенглеровскую философию.

Первые три подписи — привет от мифосимволической фазы, говоря языком Дж.Р.Р. Толкина — прямой след эпохи перворожденных.

Подпись последняя — не что иное, как отсылка к культуре поздней или окостеневшей, от момента зарождения события до момента его смерти, от эпохи титанов до времени, когда от титанов остались лишь мифы и апологии.

Но это уже опять переход к пергаментам.

Апокрифическим пергаментам, ибо апокрифы никогда не говорят правду о том, что было, а только излагают неканоническую версию. Даже о рок-н-ролле, потому что в нем больше, чем в чем-либо реальность претворяется в мифах, ибо сам рок-н-ролл — это прежде всего тоже миф, который достоин своей апологии.

Да, это звук, да, это драйв, да, это джаз, да, это кайф, ряд можно продолжить, но никакого осмысления быть не может.

Потому что рок-н-ролл — как это ни парадоксально — хотя и породил культуру, но сам ею так и не стал. Это состояние души и, прежде всего души тех перворожденных, героев, титанов, которые в каждой стране разные, но в чем-то они все повторяют одну апокрифическую дорогу.

Все они строители мифа, и все они его герои, о них нет и не будет одной общей правды.

Ибо на самом деле рок-н-ролл— это не Шпенглер и не философия, это «Can’t buy me love» и «Satisafaction», это «Like a Rolling Stone» и «Roadhouse blues», это «Прощай, детка, детка, прощай» и «Ален Делон не пьет одеколон», это «Где та молодая шпана» и «Надо напиться железнодорожной воды».

Это звуки, фразы, ритм, это состояние, которые каждый воспринимает по-своему.

В тот день, когда я услышал первую пластинку Beatles в своей жизни — было это то ли в конце шестьдесят седьмого, то ли в начале шестьдесят восьмого, в городе Владивостоке, где я тогда временно жил, и пластинка эта называлась «Something New», — так вот, в тот день, когда я услышал впервые и «Any time at all», и «And I love her», и многое другое, что анализировалось и интерпретировалось в толстенном томе, который Кормильцев держал дрожащими руками в квартире странного англичанина в самом центре Лондона, я услышал именно своих Beatles, и именно тогда для меня начался мой апокрифический мир всех этих мифов и апологий.

Все в мире взаимосвязанно. Кормильцев долго-долго смотрел на автографы Маккартни, Харрисона и Старра, а потом хозяин взял у него книгу и убрал на полку. Майкл Муркок так и не пришел на встречу с Б.Г., и гостям странного англичанина пора было возвращаться на февральские лондонские улицы.

Уже на подходе к станции метро Кормильцев полез за трубкой в карман своей куртки и вдруг — именно вдруг — обнаружил там что-то большое и увесистое. Естественно, что этим большим и увесистым оказалась та самая книга.

— Ты украл! — сказал ему Б.Г.

— Нет, — сказал Кормильцев, — я ее не крал, хозяин вообще убрал ее обратно в шкаф.

— Тогда как она там оказалась? — спросил Б.Г.

— Не знаю, — честно ответил Кормильцев, как с точно такой же честной интонацией ответил он и мне на этот же самый вопрос. — Это мистика, — добавил он.

Собственно, это не столько мистика, сколько пример того, как возникают апокрифы, преподносящие нам неканонические версии тех или иных мифов.

Что же касается того времени, когда культура становится поздней и окостеневшей, то есть когда она органично перетекает в цивилизацию (это все опять по Шпенглеру) и миф умирает, то наиболее отчетливо я это почувствовал в самом конце последнего рок-н-ролльного концерта, на котором побывал в своей жизни, хотя опять же: это не что иное, как именно мое неканоническое восприятие происходящего, а значит — апокриф.

Это был концерт ДДТ, на который Шевчук попросил меня прийти потому, что я много лет не ходил на его концерты, и еще потому, что это была презентация в Екатеринбурге его новой программы «Мир номер ноль», программы, которая для него, что называется, была более чем просто концептуальна. Ноябрь девяносто восьмого, еще днем шел мягкий снег, но к вечеру ударил дурной уральский мороз. Концерт был во Дворце спорта, плохая акустика, несмотря на шикарно выстроенный звук, орущие тинэйджеры, хлещущие пиво прямо в зале, тяжелая, мрачная атмосфера поздней музыки ДДТ, наталкивающая на мысли об Армаггедоне, я дослушал новую программу и на старых вещах ушел за сцену. За сценой я слушал и «Дождь», и «Я получил эту роль», и что-то еще, что уже просто звучит во мне на подсознательном уровне.

Шевчук был в ударе, зал его не отпускал, он пел снова и снова, наконец спев на прощание «Белую реку», он сказал залу «До свидания», зал взорвался негодующим ором, я видел только заднюю часть сцены и барабаны на помосте, ни зала, ни Шевчука, мокрый Доценко сбежал по лесенке вниз и, накинув полотенце, прошел мимо меня в гримерку, одинокий, довольный и усталый Доц, с которым так хорошо говорить о собаках (у него боксер, даже, кажется, два), за ним прошли остальные ребята, Шевчука все не было, зал все так же негодующе орал и вдруг — совершенно внезапно — наступила тишина.

Или это мне только показалось, что наступила тишина, но что-то произошло.

Проще говоря, на смену культуре пришла цивилизация. Она пришла в виде четырех охранников с каменными (как и положено) лицами, которые сопровождали Юру к выходу. Они шли уже за сценой, взяв Юру в «охранную коробочку», здесь никого не было, кроме своих, но они вели его, а он шел между ними, и если было понятно, что все это — четыре каменнолицых охранника и каждый охраняет определенную часть тела Шевчука, — было необходимо там, в зале, перед многотысячной и не очень трезвой толпой, то здесь это воспринималось как понт, как следование правилам какой-то дурацкой игры, которая имеет очень отдаленное отношение к реально происходящему.

Естественно, я не прав, естественно, все это было — скорее всего — действительно необходимо по какому-то специальному охранному сценарию на подобных мероприятиях, но для меня это внезапно оказалось свидетельством конца.

Я не знаю, сохранилась ли у Кормильцева книга с автографами трех из четверки перворожденных или он ее уже куда-то задевал.

Но я знаю, что это ничего не меняет во всей этой истории с мифами и апологиями, потому что история на самом деле закончилась.

Остается ждать, когда следующие поколения начнут складывать свою историю, ведь известно, что она никогда не заканчивается мифосимволистской, метафизико-религиозной и поздней, то бишь окостеневшей, фазами своего развития.

А это значит, что как существуют, так и будут существовать апокрифы, мифы и апологии, то есть все эти пергаменты рок-н-ролла, а это значит, что в один не самый погожий день в самом центре Лондона, поблизости от Британского музея опять встретятся два человека. И какая разница, что это будет другая эпоха, другой Лондон, и у людей этих будут совсем другие имена.