Лариса Прудникова

БАЙКАЛ

Полвека назад, когда моя матушка закончила УПИ, подруга позвала её на Байкал. Заманивала таёжными красотами, рыбой-омулем и прочим, но мама решила: жизнь длинная, на Байкал съездить всегда успеется. Человек предполагает, а Бог располагает. Сперва работа, потом народились мы с братом, потом перестройка по карману ударила… так и остался Байкал несбывшейся мечтой. Поэтому когда мой московский приятель Паша поехал в те края и предложил составить ему компанию – я, наученная родительским горьким опытом, колебаться не стала.

До этого восточнее Красноярска я не бывала ни разу, да и ездила туда по командировке. Паша – мужик при деньгах; он взял на себя все финансовые и организационные вопросы, и в Екатеринбург явился уже с билетами и путёвками. Три дня я демонстрировала ему красоты Среднего Урала – а у нас есть что посмотреть – а потом, в жаркий июльский день, мы выехали в аэропорт Кольцово с двумя небольшими сумками и кофром для видео- и фотоаппаратуры.

На самолёте я не летала с раннего детства. И с детским восхищением смотрела, как медленно округляется и уходит вниз земля, на аккуратные ломтики полей, словно раскрашенные рукой Ван Гога, на темно-зелёные лоскутки сосняка, на тонкие швы тропинок и серую молнию шоссе, по которой, словно замок-собачка, движется фура… А потом мы долго летели над Западной Сибирью, над вотчинами нефтяных магнатов, над Обью, выписывающей плавные и затейливые вольты по неестественно плоской равнине, над серебряными озерцами, разбросанными в бесконечной тайге.

В Иркутске приземлились затемно, покрыв за три часа три часовых пояса. Из иркутского аэропорта таксист доставил нас на вокзал (по ночному тарифу, разумеется), и до рассвета мы куковали в зале ожидания. Утром скоростная электричка довезла нас до посёлка Слюдянка, и – вот он, Байкал! Мы поспешили на берег священного моря. Нашим взорам предстала скучная бетонная набережная, замусоренный пляж, чахлые тополя и традиционный серый памятник не-помню-кому. Было пасмурно; тусклая волна нехотя лизала прибрежный песок. Мы сели на лавочку и молча употребили купленного здесь же, на станции, печёного омуля. Отсюда нам предстояло путешествие по знаменитой Круго-Байкальской железной дороге (КБЖД), но до поезда было целых три часа. Недолго думая, мы с Пашей пересекли железнодорожные пути и рванули вверх по сопке – хотя бы для того, чтобы не видеть эту тоску цвета байкальской волны.

Склон оказался крутенек, но мы оба привычны к физической нагрузке. Я как ботаник отметила, что лес тут заметно отличается от уральского. Состоит он в основном из молодого березняка с примесью ещё более юных кедра и лиственницы. Ольха не такая, как у нас, да и на рябине листочки заметно заострены (у нас они более закруглённые). Но более всего удивило то, что багульник – куст типично болотный – и мох-сфагнум живут здесь, на крутом склоне, и образуют приличные заросли. Я вообще люблю запах багульника: он вызывает в памяти лунные майские ночи, русалочьи омуты, плеск рыбьего хвоста в тёплой заводи… Именно так обязан пахнуть тот крем, который преобразил поблекшую Маргариту в зеленоглазую ведьму. А ещё на склоне было много грибов, всё больше сыроежки. Отсюда, с сопки, Байкал куда симпатичнее – к тому же тучки разошлись, и озеро засияло небесными красками.

КБЖД – САМАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА В МИРЕ!

Мы снова на станции. С опозданием на час подают знаменитую «матаню», которая повезёт нас по байкальскому побережью. Это странный гибрид экскурсионного поезда и торговой точки на колёсах: помимо двух пассажирских вагонов, прицепляются почтово-багажный, товарный и ещё так называемый «бич-вагон» – открытая платформа, на которой путешествуют все не желающие или не могущие оплатить поездку. Но в этот раз матаня какая-то куцая: бич-вагон отсутствует, а пассажирский вагон только один. Я гляжу на здоровенную толпу туристов с огромными рюкзаками и понимаю, что все просто не влезут. Подали поезд – и… началась посадка? Э-э, вы в России, дорогой товарищ, причём в самой дремучей её серёдке, не тронутой веяниями последних лет. Крепкий мужик сел в дверях, шерстистой рукой перегораживая доступ в заветный вагон. Оказалось, что куда-то делась проводница, а без неё, как вы понимаете, в вагон хлынут безбилетники. Время шло, проводницу никак не могли найти, а сгрудившиеся у поезда туристы обсуждали ситуацию на разных языках. Выяснилось, что иностранцев тут едва ли не больше, чем русских.

Наконец пассажиров решили впустить. И, вы знаете, локтевой рефлекс сработал одинаково хорошо как у питомцев бывшего соцлагеря, так и у избалованных сервисом буржуев. Интернациональная толпа резво атаковала одинокий вагон, а нескольких инвалидов и совсем дряхлых бабушек экипаж матани после долгих уговоров принял-таки на борт почтового вагона. Я недооценила вместимость нашего железнодорожного транспорта и способности туристов: влезли все. Исторический опыт сказал своё – пассажиры мигом нашли оптимальный способ штабелёвки. Мы с моим спутником влезали в числе последних, но Паша успел приватизировать небольшую полочку рядом с неработающим титаном, напротив купе проводников. Забившись с ногами на полочку, я получила в своё распоряжение окно с видом на Байкал.

Тут-то и явилась заблудившаяся проводница. Она начала проверять билеты у всего вагона и отправила часть пассажиров за билетами. Так прошло ещё какое-то время, и в путь матаня тронулась едва ли не с полутора часами опоздания.

КБЖД – песня отдельная. Это остаток старой одноколейки, километров 100, идущий вдоль юго-западного побережья Байкала. Начинается он в Слюдянке (откуда мы всё никак не можем выехать), а заканчивается в посёлке Порт Байкал, где путь ему перегораживает вытекающая из озера Ангара. На другой берег Ангары ходит паром, и чтобы на этот паром успеть с учётом опоздания, наш поезд должен идти чуть порезвее. Но, как я уже сказала, мы в глубине России, где ко времени относятся творчески. Скорость матани невелика – во-первых, дорога старенькая, во-вторых, остановка в каждом посёлке и хуторе, где с колёс торгуют хлебом, сахаром, консервами и прочими продуктами первой необходимости. Дорога действительно красива: мы идём ровнёхонько по берегу Байкала, постоянно ныряя в туннели (их тут 55, то есть через каждые два километра). Машинист, видимо, рассудив, что поездка сразу не задалась, решил не бороться с судьбой и минут по пятнадцать-двадцать простаивал на каждой остановке. Туристы с удовольствием вываливались из вагона, чтобы размять косточки, покурить и сделать снимки.

По мере движения поезда часть туристов и аборигенов покинула его, и мне нашлось место в ближайшем плацкартном отсеке. Там грузная тётка с хохлацким выговором возмущалась на двух иностранок – как так можно не знать город Сочи! Ещё немного помня английский, я помогла донести её благородный гнев до иностранок; оказалось – две француженки из Нанси. Мы тут же перешли на французский. Дамы волновались, успеем ли мы на паром. Я заверила их, что если мы опаздываем, то паром нас немножко подождёт. Потом выяснилось, что в вагоне едет четверо чехов, двое австралийцев и целая толпа поляков, в основном студенты. Как мне объяснили позже, на западе сейчас модно ездить на Байкал, это считается крутым экстримом. В чём я скоро и убедилась.

ЭКСТРИМ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Опоздание было не только не навёрстано, но и увеличено втрое стараниями машиниста. Когда уже почти стемнело, нас вытряхнули из вагона в пустынном посёлке Порт Байкал. Паром ушёл три часа назад; на причале не было ни лодки, ни катера. У большинства пассажиров матани ночлег был запланирован на том берегу Ангары, в Листвянке, а нас двоих там ожидал забронированный номер в частном пансионе. Холодало; небольшой посёлок словно вымер. Несколько прожекторов освещали пустую набережную. Возмущённые пассажиры направились к дежурной порта с вопросом, что же им делать, ибо экипаж матани сказал: знать-де ничего не знаем, не наше это дело, как там паромы ходють. Дежурная порта тоже не знала, что делать. Она позвонила начальнику порта, ещё кому-то, но никому не было дела до четырёх десятков людей, кукующих в ночном порту. Кто-то пошёл искать ночлег самостоятельно, кого-то пристроила к себе женщина, вызванная дежурной, кто-то поехал назад в Слюдянку на платформе, прицепленной к рабочему паровозу.

На пристани осталось четверо – мы с Пашей да француженки. Две немолодые интеллигентные дамы были в трансе, хотя и старательно улыбались. Время шло, надо было что-то делать; Паша клещом вцепился в бедную дежурную, ибо она была нашей единственной надеждой на ночлег. Наконец по телефону была найдена частная гостиница, к тому же совершенно пустая. Хозяйка тут же выслала на причал своего сына на джипе, и мы наконец обрели радушие, ужин и тёплую постель – отсутствие горячей воды нас уже совершенно не волновало. Спать мы легли где-то в час ночи.

К семи утра любезно приютившая нас Наталья на том же джипе доставила нас в порт. На пароме мы увидели много вчерашних попутчиков, выживших каким-то другим способом. Дул холодный ветер, небо было затянуто облаками, а я чувствовала, как медленно отекает нога, подвёрнутая несколько минут назад на крыльце Натальиной гостиницы. Хорошенькое начало путешествия!

ПО ТУ СТОРОНУ АНГАРЫ

 Вот мы и в Листвянке. Ещё рано; лимнологический музей закрыт. Мы прощаемся с нашими французскими попутчицами и идём искать гостиницу «Бриз», в которой нам так и не удалось переночевать. Нужная нам улочка уходит в распадок между двумя сопками. Несколько традиционных пятиэтажек-хрущёвок, а дальше сплошь частные дома, многие из которых переоборудованы под небольшие гостиницы. В «Бризе» встречают сочувственно – вчера хозяйка металась по всему посёлку в поисках плавсредства, но одни владельцы лодок были пьяны, другие просто не изъявили желания подзаработать. Даром что зарплата здесь у большинства восемьсот рублей. Что нам оставалось? Мы позавтракали, я залезла под тёплый душ, оборудованный по последнему слову сантехники (аж пол с подогревом!), и мы пошли бродить по сопкам. Я со своей больной ногой тихонечко ковыляла понизу, подъедая земляничку, а Паша допрыгал доверху и набрал там рыжиков. Так что на обед был грибной суп пашиного изготовления.

После обеда мы направились на пристань. Здесь царило оживление, словно на восточном базаре. В ожидании «Стрелы» до Иркутска я раскрывши рот бродила вдоль торговых рядов. Моё внимание привлекли не сувенирчики-фенечки, ассортимент которых на удивление стандартен, а камни и изделия из них. Уралец я или нет? Любовалась моим любимым нефритом; здесь он всех оттенков – от светло-зелёного, в широкую жёлтую и оранжевую полоску, до тёмно-хвойного, как ельник. Здесь был и чароит на любой вкус, благо Чара совсем недалеко, малахит, яшма… Я засмотрелась на шкатулочку из неизвестного мне камня чудной красоты. Мне сказали, что это эвдиалит, добываемый на Кольском полуострове, а изящная безделушка стоит четыре тысячи.

Это были дальние ряды базара. Ближе к пристани шли обжорные ряды; тут коптили и жарили омуля, сига и хариуса – основную промысловую рыбу Байкала. Омуль отличается от прочих рыб, как курятина от баранины. Он нежен, не костляв, не имеет ярко выраженного рыбного запаха и сказочно хорош в любом виде. Тут же продавали кедровые шишки, семечки и прочие дары природы. Дым от мангалов застилал глаза, вкусная рыба шкворчала на решётках; мы не удержались и купили двух здоровенных омулей, ещё совсем горяченьких.

Точно по расписанию подошла «Стрела» и так же точно по расписанию взяла курс на Иркутск, чем несказанно нас удивила. Мы понеслись вниз по Ангаре, созерцая прибрежные сопки, посёлки, встречные суда и рыбацкие лодки. В «Стреле» два салона – один, поменьше, на носу и с хорошим обзором; второй ближе к корме. Места на носу были заняты, и я периодически высовывалась в боковую дверцу, чтобы лицом ощутить сопротивление свежего влажного воздуха и сделать снимки. Менее двух часов пути – и мы снова в Иркутске. Здесь нас ждал отель «Ангара»; это внушительное здание находится в центре города и принимает состоятельных гостей, из которых очень много иностранцев, особенно японцев. Мы заточили купленного в Листвянке омуля и пошли гулять по городу.

Современный стиль городской жизни почти не затронул Иркутск. Разве что вместо извозчиков расплодились машины и трамваи, а движутся они так же, как и сто лет назад – вперемешку, не особо обращая внимания на разметку полос и крайне малочисленные светофоры. Мы зашли в краеведческий музей, располагающийся в здании Свято-Преображенского собора, и залезли на колокольню, откуда открывается замечательный вид. Площадкой ниже располагается коллекция колоколов и колокольчиков; мы всласть назвенелись. У каждого колокола свой голос – то глуховатый, то плоский и блямкающий, как у жестяного тазика, то белькантовый, с бархатными обертонами… В самом музее – экспозиции церковной утвари и облачений, бурятских музыкальных инструментов и отдельная выставка обуви, где можно увидеть прелюбопытные экспонаты – например, почти кукольный китайский башмачок, предназначенный для взрослой дамы. Добиваясь крохотной ножки и грациозной семенящей походки, родители туго бинтовали стопу маленькой девочке, подогнув ей пальцы. В результате вместо ноги получалось форменное уродство, которое очень ценилось представителями сильного пола. Там же – обувь сибирских аборигенов и русских переселенцев. Мы с удовольствием побеседовали со смотрительницей о валенках, благо в родном селе моей матушки располагается одна из крупнейших в России фабрик валяной обуви. У нас, например, валенки – это фабричное изделие, а катанки делаются в домашних условиях, из тонкой шерсти; они мягче, легче и теплее. В Сибири то и другое называется «пимы».

В католический костёл нам попасть не удалось, он на ремонте. Зато рядом был действующий православный Воскресенский собор – отличный образчик сибирского барокко, раскрашенный как пряничек. Он ещё не весь расписан изнутри, и в притворе я увидела редко наблюдаемую стадию иконописных работ – когда прорись уже нанесена, но краски ещё не положены. Какова ж была моя печаль, когда по прибытии обнаружилось, что вся отснятая в Иркутске плёнка загублена по техническим причинам!..

ДОЛГАЯ ДОРОГА В ДЮНАХ

Утром в гостинице нас ждал шведский стол. Было семь часов утра; в столь ранний час вместе с нами завтракали в основном японцы – ранние трудолюбивые птахи. Собравшись, мы отправились на автовокзал. Нам предстояло провести в автобусе около семи часов: столько времени занимает дорога от Иркутска до Хужира, «столицы» острова Ольхон.

Если у вас нет под рукою карты, представьте себе Байкал – синий банан, одним концом глядящий на запад, другим на северо-восток. Это глубокая, более полутора километров, трещина-рифт между двумя платформами. Края этой трещины расходятся со скоростью два сантиметра в год. Скорость смешная, но со времён древнейших цивилизаций Байкал прибавил в талии метров двести. Не так уж и мало.

Ближе к западному берегу Байкала, в точности повторяя его форму, лежит остров Ольхон – около 70 км в длину и 12 в ширину. На Ольхоне несколько посёлков и хуторов. Население не убавилось за последние годы и составляет почти две тысячи душ. Промышляют эти души рыбной ловлей, натуральным хозяйством и обслуживанием туристов. Когда-то здесь работал рыбный комбинат, ныне закрытый; электричества на острове нет, а остатки дизельной станции на берегу напоминают о благословенных советских временах. Связь с материком только водная и крайне ненадёжная. Пролив между островом и западным берегом Байкала называется Малое море и славится абсолютной непредсказуемостью в плане погоды: за пять минут полный штиль может смениться штормом.

Автобус подъехал к пристани. Здесь до южной оконечности Ольхона рукой подать, всего два километра. Несколько легковушек и джип уже дожидаются своей очереди, а у причала стоит большой катер «Аскольдъ». Погода ясная и солнечная, хотя и ветреная; Байкал спокоен. Я забираюсь на холм и вижу, как от Ольхона отходит паром. Через пятнадцать минут он причаливает; начинается погрузка. Автобус пропускают без очереди, за ним вмещается ещё три или четыре машины; разноязыкие пассажиры занимают оставшееся пространство парома, и мы покидаем материк. Когда мы причаливаем к ольхонскому берегу, то видим километровый хвост машин: оказывается, паром не работал три дня, и его починили буквально только что.

НОЕВ КОВЧЕГ

Ещё час пути на автобусе – и мы в Хужире, самом крупном посёлке острова. Северо-западное побережье, по которому мы едем, почти лысое: только скалы, песчаные дюны и скудные полынные степи. Стоящий посреди воды Ольхон страдает от недостатка влаги – осадков здесь выпадает всего 200 мм в год, да и те не задерживаются в рыхлой песчаной почве. На юго-восточном побережье с дождями получше, и там растут отличные хвойные леса. По мере продвижения по острову содержимое автобуса потихоньку рассасывается: дикое турьё с палатками идёт на берег Байкала, кто-то устраивается в посёлках. Конечная остановка автобуса как раз возле нашей турбазы. Нас встречают две хмурые бурятки; по предъявлении путёвки они проводят нас внутрь двора и показывают наше обиталище – фанерный «скворечник» с двумя кроватями и столом. Скворечник чисто выбелен, бельё свежее, на полу коврики.

Мы идём на разведку. Двор довольно большой; в нем три дома и ряд коробушек вроде нашей. В одном из домов есть баня, которая ежедневно топится. Имеется небольшая столовая, но в ясную погоду отдыхающие предпочитают питаться во дворе, за пластмассовыми столиками. Вечером, за неимением света в номерах, обитатели базы предпочитают собираться вокруг специально оборудованного костровища. На краю двора – умывальники, а на заднем дворе – все прочие удобства. Здесь же, неподалёку, в загончиках содержатся гуси и поросята, на огороде растёт картошка. Знакомимся с хозяйкой базы, Светланой; она приветливая и улыбчивая, не то что её сотрудницы из числа аборигенов. Попутно узнаём, что где-то на острове проходит международный шаманский сходняк, и что по этому поводу местные жители заказали участникам конгресса дождь. Мы с сомнением смотрим на небо: облачка есть, но дождём что-то не пахнет.

Обходим Хужир. Ничего особенного; посёлок как посёлок. Среди обычных деревенских домов выделяется несколько богатых изб, украшенных резными наличниками, со здоровенной параболической антенной на фасаде. Здесь принимают в основном иностранцев; внутри такой избы есть все блага цивилизации, а у хозяев – собственная дизельная электростанция, которая эти блага обеспечивает. Есть несколько хороших магазинов, где продаётся всё что угодно, и даже информационный центр, где, судя по вывеске, можно аж в Интернет залезть. Жители держат одних коров и овец; коз на острове нет вообще, домашней птицы очень мало. Собаки – часть местного населения; их тут очень много, они абсолютно неагрессивны и свободно гуляют по посёлку. Зато котов за всё время проживания на Ольхоне я видела только двух, и то внутри двора. Население разномастное – русские, буряты, метисы. Судя по количеству ребятни, вымирание Ольхону не грозит.

За ужином оказываемся за одним столиком с пожилой парой из Цюриха. Уплетая пельмени с омулем, я выясняю, что мужчина – мой коллега, ботаник; в последнее время он занимается мхами. Воистину мир тесен, а слой тонок. Это надо ж было мне уехать на полудикий байкальский остров, чтобы обсуждать со швейцарцем особенности распространения рода Brachythecium на Среднем Урале! А Паша получил несколько дельных советов по части кругосветного путешествия, в которое он собрался зимой: швейцарцы уже обогнули земной шар, причём по такому же маршруту, какой запланировал себе Паша.

После ужина пошли купаться. Водичка в Байкале не тёплая; сделав круг почёта, я предпочла вернуться на берег и тут же переодеться. Солнце клонилось к закату, а горизонт медленно затягивали тучи. Паша, профессиональный астролог, погрозил шаманам двенадцатым домом и квадратурой Сатурна; солнце не замедлило выглянуть. Мы вернулись на базу и там провели вечер у костра в тёплом кругу москвичей, ярославцев и челябинцев – наших соседей. Смеркалось; вдалеке, на юге, начало сверкать и громыхать. Недолго продержалось пашино заклятие.

НЕПОГОДА НЫНЧЕ В МОДЕ

Утром просыпаюсь от равномерного «кап-кап» где-то совсем рядом с ухом. Оказывается, что потолок протёк, и на край моей постели капает вода. Паша сдвигает мою кровать подальше от места аварии; на полу уже лужа, коврик возле кровати мокрый насквозь. За окном шумит дождь. Нахохлившись, мелкой рысью, бежим сперва к умывальнику, затем в столовую завтракать; у нас нет ни плаща, ни накидки – мы и не подумали взять их на засушливый Ольхон. Когда дождь немного утихает, идём покупать накидку. Но во всех магазинах нам говорят, что они уже раскуплены. Делать нечего – берём два больших синих мешка для мусора, прорезаем дырки для голов и в таком виде шествуем по посёлку.

На пороге одного из магазинов видим мужчину в национальных одеждах; я сообразила, что это, должно быть, один из «авторов» сегодняшней погоды и иду знакомиться. Оказалось – монгол, по-русски ни слова не знает, но пожал нам с Пашей руки и попытался угостить сигареткой. Его спутник охотно поведал нам, что тусовка у шаманов международная, и что приехали даже из Америки. Тем временем на пороге показывается жена шамана – тоже в национальном костюме, увешанная шаманскими прибамбасами; в её руке пластиковый пакет с бананами и яблоками. У магазина стояло несколько машин, в которых шаманам предстояло отправиться на очередное заседание.

От нечего делать мы пошли в ольхонский краеведческий музей. Это большой одноэтажный дом, под крышей которого собраны всевозможные материалы этнографического, исторического и природоведческого характера. Нам сразу сказали, что света нет; в полумраке мы разглядывали экспонаты, добытые на раскопках, орудия труда и быта бурят, документы и фотографии… Сразу видно, что музей целиком и полностью сделан любителями-энтузиастами – ни один профессиональный музейный работник не приложил здесь руку. Довольно интересный материал размещён не самым выгодным образом, очень мало пояснительной информации. Насмешили чучела: такое впечатление, что их потаскали в зубах все ольхонские собаки.

РОБИНЗОНЫ НА ВЕЛОСИПЕДАХ

После обеда погода смилостивилась – тучки разошлись, выглянуло солнышко. Паша узнал, где можно взять горные велосипеды напрокат, и мы предприняли велопутешествие по острову. Тут же выяснилось, что из семи передач работает только две, и даже на довольно пологий подъём велосипеды приходилось вести «за рога». Хотя песчаная почва довольно быстро впитывает воду, приходилось быть осторожным: то узкие извилистые промоины, то грязная лужа в ложбинке, то развороченная грузовиком колея. Мы поднимались по дороге, уходящей в сопки, а я вертела головой, разглядывая здешнюю степь – совсем не такую, как у нас. Знакомых растений было мало: в основном сизовато-голубые стебельки мелкой полыни да подушки буйно цветущего чабреца, в которых копошились пчёлы, одуревшие от смолисто-сладкого аромата. Систематическую принадлежность остальных растений я могла установить лишь весьма приблизительно. Вдоль дороги пошли левады – огороженные для скота участки луга, затем начался лес.

На байке я сидела первый раз в жизни и поняла, насколько нелёгкое это дело. Слалом по каменистым просёлочным дорогам требовал постоянного напряжения внимания и мускулов, и мы сами удивились, когда в лесистом распадке прямо перед нами замаячили синие воды Байкала. Выходит, мы пересекли остров поперёк? Но целью нашего назначения было озеро Шара-Нур, расположенное посередине Ольхона. Мы «поиграли в карты» и выяснили, что проворонили своротку на озеро. Пришлось немного вернуться. Озеро оказалось большой и довольно заболоченной лужей; на мелководье жировали кряквы, а на берегу стоял джип и расположилась группочка отдыхающих. Мы пошли купаться; нормального подхода к озеру не было, и с десяток метров пришлось пройти по ржаво-глинистой грязи, поросшей осокой. Паша мужественно двинулся вглубь озера, а я осталась в задумчивости стоять по колено в воде. Вспомнились рассказы женщин с нашей турбазы про целебные свойства этой грязи; они с восторгом повествовали о том, как вымазались ею и какая после этого гладкая стала кожа. Наверное, я недостаточно забочусь о своей внешности, но вид и запах месива у меня под ногами не вызывал ни малейшего желания заниматься косметическими процедурами. Я развернулась и побрела назад; Паша тем временем штурмовал озеро вброд – оно оказалось ему по шею.

На обратном пути я начала умирать – наступил глюкозный голод. Перед походом я плохо пообедала и проигнорировала сладкое; ну кто же знал, что вместо пятнадцати километров мы накрутим все тридцать? Отбитая на камнях попа болела, ноги отказывались крутить педали, а датчик глюкозы давно заехал в красную зону. Втаскивая велик на очередной подъём, я поняла, что скоро просто не смогу двигаться, если не съем чего-нибудь сладкого. И тут случилось маленькое чудо: после подъёма, за поворотом, мы увидели бурятского идола – одного из тех, которые обильно понатыканы по всему Прибайкалью. Это была кентавроподобная коряга на трёх ногах с грубо вырезанной личиной, обвязанная ленточками и шнурочками. Под идолом была накидана горка мелких монет… и карамелек. Поблагодарив бурятское чудо-юдо за нежданое подкрепление, я изъяла у него несколько конфеток и продолжила свой путь. Скоро лес закончился, и нашим взорам открылось западное побережье Ольхона; Хужир был близок, и мы сломя голову рванули вниз по склону, изо всех сил выжимая тормоз, чтобы не сделать сальто.

МЫС ХОБОЙ

Сегодня собралась группа для поездки на Хобой – это самая северная точка Ольхона, одно из семи священных мест Азии. Группа набралась большая, включая немцев с соседней турбазы; нас везли на четырёх машинах вдоль северо-западного побережья. После посёлка Песчанка (бывшая зона) более-менее приличная грунтовка закончилась, дорога свернула в лес, и пошли такие буераки-реки-раки, что некоторым стало страшновато. Но я ещё хорошо помнила алтайские дороги с полуразвалившимися мостами через горные речушки и понимала, что здесь – просто хайвэй. Лес очень интересный: сухой сосняк, где растут не травы и кустарники, а олений мох и багульник.

На Хобое наш кортеж был не одинок: многие, воспользовавшись солнечным днём, приехали сюда. Хобой внушителен – совсем как в арии Варяжского гостя: «О берег каменный дробятся с рёвом волны…» Крутые скалы, поросшие лиственничником, отвесно уходят в байкальские воды; сам мыс безлесен, и на нём возвышается одинокий идол. На мысу тепло. Я сажусь на нагретые солнцем камни, достаю варган (такой туземный инструмент) и начинаю наигрывать. Немцы крутятся вокруг идола, фотографируются с ним. Пока мы бродили по Хобою, наши водители успели приготовить нам обед: пожарили омуля на палках, наклонно воткнутых в землю рядом с костром. Мы раскидываем дастархан, режем огурцы-помидоры и приступаем к поеданию чудо-рыбы. Пообедали мы, как оказалось, вовремя – стоило нам закончить трапезу, как начало капать. Назад ехали уже под дождём. Ох уж эти шаманы.

Немного не доезжая до Хужира, заглядываем в соседний посёлок Харанцы. Там юртлагерь и собачий питомник. В будках на привязи обитает около тридцати разномастных псов; одного из наших туристов раскручивают на поездку на скутере (самокат о трёх колёсах) и идут за собаками. И тут молчаливая доселе свора заголосила в тридцать глоток. Инструкторша объяснила, что им всем очень хочется побегать, а в скутер впрягают только двоих. Действительно, когда счастливиц вели к упряжке, товарки даже кусали их за ноги. Собак впрягли, инструктор сел на велосипед, и собаки рванули за ним. Мужик на скутере, похоже, не ожидал такой прыти, и после большого круга он был разгорячён не меньше, чем сами собачки.

А по возвращении нас ждало ещё одно событие – открытие международного фестиваля молодёжных театров. Да-да, на этом полудиком острове, без мало-мальски подходящего зала и даже без электричества. Сцену организовали на открытом воздухе за детским садом; выступали коллективы из Прибайкалья, с Дальнего Востока, Прибалтики и даже из Германии. Вокруг импровизированной площадки собрались местные жители и отдыхающие вроде нас; в толпе бродили неизменные ольхонские собаки. Детишки повизгивали от удовольствия, а сами участники отрывались на полную катушку. Посмотрев три-четыре презентации, мы вернулись на базу.

МОРСКАЯ ВОЛЧИЦА

Сегодня плывём по Байкалу на катере. Надеюсь, погода помилует нас – за три дня шаманского конгресса выпала уже двухмесячная норма осадков. В 10 утра команда с нашей турбазы собралась на борту симпатичного катера. Холодно и ветрено; на верхней палубе долго не усидишь, и приходится регулярно бегать греться в каюту. Разговариваем с нашим гидом Сергеем; на вид ему лет двадцать семь, но его туристический стаж куда побогаче и поэкстремальнее, чем у меня и Паши. Он успел поумирать от малярии на Амазонке, побеседовать с таинственным схимником в Дивеево, заработать горняшку где-то на границе с Монголией, завести ребёнка в Крыму и прочая. Узнав о том, что Паша собирается зимой в кругосветку, Сергей тут же напросился в спутники, пообещав взамен уладить все вопросы с австралийскими и новозеландскими визами через своего тамошнего знакомого.

Подплываем к острову, состоящему из одной большой скалы. Здесь колония чаек; завидев нас, они поднимают жуткий хай и тучей снимаются со скалы. Мы вдоволь надивились на разновозрастных птенцов – и подростков, ещё носящих серое оперение, но уже пытающихся взлетать с воды, и пуховичков, смешно ковыляющих по камням.

Далее наш путь лежит к Святому источнику; согласно легенде, его воды исцелили когда-то монаха, заболевшего в пути. Плывём долго; хотя материк с острова виден прекрасно, расстояния здесь обманчивы – до берега не менее двадцати километров. Сам источник находится в 20 минутах ходьбы от берега, в сосновом лесу. От скалы отходят два деревянных жёлоба, по которым течёт разная вода – мужская и женская. И тут же обязательный идол; говорят, на него нельзя долго смотреть, а заснять на фото или видео и вовсе не получается – техника отказывает. Недалеко, в кустах, натыкаюсь на большущий сопливый груздь. Всё-таки любят меня здешние духи.

Возвращаемся на берег Байкала. Здесь тоже стоит большой идол, к которому прислонён штурвал. Сергей говорит, что это дух Байкала; когда начинается шторм, этому идолу приносят водку и деньги, и буря стихает. На обратном пути я напросилась в капитанскую рубку; важный усатый капитан доверил мне штурвал. Я вела судно почти всё время, и от управления меня отстранили только в бухте, когда надо было причаливать. Пока я стояла у руля, Сергей с помощником капитана уселись прямо на полу позади меня и распивали пиво, закусывая его вяленым омулем. Иногда Сергей протягивал мне очищенные кусочки омуля. Из первого в жизни опыта навигации мне запомнились мудрёная панель управления с массой рычажков, гул мотора в ушах и невыветриваемый запах табака.

НА ЗАПАД!

Вот и окончился наш байкальский поход. В автобусе, идущем в Иркутск – целая орава поляков. Я разговорилась с гидом: Анджей Самарцев, потомок пензенского белогвардейца, по долгу службы оказавшегося на тогдашних западных рубежах Российской империи. После Первой мировой и революции дед Анджея остался в Польше и тем самым избежал участи своего брата, которого вырезали со всей семьёй. Мой собеседник неплохо говорит по-русски, а проскальзывающие в речи полонизмы нисколько не мешают пониманию и придают отдельный колорит. Раньше он работал в турагенстве, а сейчас ушёл на вольные хлеба и сам возит туристов в Россию, чаще всего в Крым. На Байкале Анджей второй раз. «В прошлом году я здесь начал седеть и поклялся, что никогда больше не приеду сюда». Судьба распорядилась иначе. Бедный поляк никак не мог взять в толк, почему столь обширная, богатая природными ресурсами и любимая им страна делает всё, чтобы отвадить туристов – неиссякаемый источник доходов. Бардак на транспорте, бытовая неустроенность, безалаберность, срыв договоров, а то и шантаж – всё это Анджей хлебнул полной ложкой. Но скоро он забыл о своих горестях и начал посвящать меня в тонкости польской фонетики, рядом с которой французский язык просто тумба-юмба.

«Большой, зелёный, идёт с Байкала, пахнет омулем». Правильно, поезд Улан–Удэ – Москва. Наши соседи по купе – женщина с восьмилетним сынишкой. Нас угощают копчёным посольским омулем; он так называется в честь посёлка на восточном побережье Байкала, где омуль особенно крупный и вкусный. Действительно, такую рыбину не то что послу, а и царю на стол метнуть не стыдно: нежно-белое мясо само отваливается от костей и в пережёвывании почти не нуждается.

Выяснилось, что группа Анджея едет в том же поезде и в том же вагоне, что и мы. Сидя в купе, слышу диалог: «Андрей, скажи своим людям, что водку в поезде пить запрещено». – «Повтори ещё раз!» – «Нельзя водку пить в купе!» – «Володя, а теперь иди и передай им это сам, потому что если я им такое скажу, они подумают, что я сошёл с ума…» Я, конечно, тут же высунула мордочку в коридор. Анджей беседовал с молодым парнем из охраны; я присоединилась к разговору. Выяснилось, что недавно в качестве исключения разрешили употреблять в купе водку группе немцев. Но степенные буржуи тут же нахрюкались до зелёных слонов, после чего учинили чисто русский мордобой. И сейчас наученный горьким опытом Володя опасливо поглядывал на литровый пузырь, стоящий на столике у группы иностранных пассажиров. Но опасался он напрасно: оказалось, что пить поляки умеют. Одна бутылка сменяла другую, а шляхта оставалась в стадии «навеселе». У Анджея была гитара, а поскольку я играю и пою, то вскоре я уже сидела у них в купе и меня потчевали водкой. «Чуть-чуть», – предупредила я. «Два чута – это мало, – возразил усатый Януш. – Я налью тебе пят чутов.»

Полякам в основном лет по сорок-пятьдесят. Рядом со мной сидит красавец Збышек, статный и солидный; напротив – его жена Агнешка, Анджей с гитарой и Крыся; на верхней полке, скрестив ноги, восседает двадцатилетний Конрад, сын Збышека. Он не поёт вместе со всеми, только молчит и слушает, изредка улыбаясь. Вы когда-нибудь слышали «Мурку» по-польски? Шедевр! А ведь поляки великолепно знают русский репертуар – от классического романса до «Любэ». Я ушам своим не поверила, когда услышала до боли знакомый мотив: «Ябржовина черво-она…» Ну конечно, «Рябинушка» – неофициальный гимн Урала. А когда я запела «Снова замерло всё до рассвета», мне начали подпевать по-польски. Анджей сам переводит некоторые русские песни на польский. Русский язык в школе учили все, но говорить на нём могут только Анджей и Януш. Впрочем, языковый барьер совсем не мешает понимать моих собеседников (и собутыльников). Ловлю себя на мысли, что я воспринимаю их как своих, русских, только говорящих на каком-то корявом диалекте.

Всё-таки не зря поляков называют французами среди славян. Анджей, похоже, успел обаять всех в этом поезде. Он то приплясывает перед молоденькой проводницей («Я мальчик шестдесят лет!»), то угощает Володю кружкой кофе, то, узнав про наступающий День железнодорожника, идёт в ресторан, покупает шампанское и конфеты, угощает работников поезда и поёт им песни. Поздно вечером по прибытии в Екатеринбург мне устраивают романтические проводы – трое поляков выходят за мной в тамбур, Анджей с гитарой поёт прощальный романс, а потом меня по очереди крепко лобызают. Зовут к себе в гости.

ЭПИЛОГ

Мешок омуля, мешок чабреца, букет ольхонских трав, кусок чароита – вот моя добыча. А в записной книжке более десятка адресов: Франция, Швейцария, Польша, Чехия… Воистину, кто побывал на Байкале, тот увидел весь мир. И ради этого стоит подождать опаздывающий поезд, пару дней обойтись без горячей воды или поторчать в бурю у неработающего парома. Я вернусь к тебе, самое прекрасное озеро на Земле, я ещё увижу эти поросшие полынью сопки и услышу, как плещут о крутой берег студёные и чистые байкальские воды.

Сентябрь 2004