Не бойтесь открыть Дверь!
Где, как,
что определяет вдруг возникающую особую – до сердцебиения – связь с
музыкой, работой художника, отдельной строфой, а то и строкой? Думаю, «нам не дано предугадать» и разгадать эту тайну, хотя со мной такие счастливые моменты случались.
Но я не предполагала, что так же откликнется моя душа на первый же брошенный (и надолго оставшийся
прикованным) взгляд на фотоработу Сергея Воронина «Слоны». Я знала, что Сергей Воронин много путешествовал, бывал в Африке, что
он – кинематографист, что любит и
знает Израиль, в котором живёт четверть века, что он профессиональный гид.
Знала, что он потрясающего профессионализма фотограф...
Но я не могу назвать работу «Слоны» (как и не одну из этого цикла) фотографией. Однако и термин «фотоживопись» не подходит
к работам Сергея Воронина: он не раскрашивает кадры, добиваясь нужной степени интенсивности цвета, яркости или приглушённости тона. Да, я и не думала в тот миг об этом. Рискуя быть в лучшем случае непонятой, я
всё-таки решусь правдиво рассказать о том, что почувствовала в первую минуту.
Я просто шагнула туда, в созданную автором реальность.
Слоны
(Нажмите на фотографию для увеличения)
В лицо
подул влажный ветер, пахнущий тиной. Я ощутила под рукой прохладную складчатую слоновью кожу, я
молила слонов не уходить, не оставлять нас. В тот момент я, как древние греки,
была уверена, что Землю держат именно эти четыре слона, особенно вот этот крошечный слонёнок.
"Корни неба", – сказала я вслух, потому что явственно услышала, как заговорили герои лет пятнадцать
назад прочитанной книги Ромена Гари.
« ...тут я заметил сбившиеся в кучу серые, громадные, толстые спины,
которые так хорошо знал. Скоро во всём нашем мире не останется места,
чтобы дать простор столь царственной неуклюжести».
– Не уходите! – кричало во мне.
«Там, где слоны, там свобода», – произнесла я слова Идрисса, которые он как последний довод выкрикнул фоторепортёру Филдсу.
Произошло наложение, совмещение: Филдс решает защищать слонов, потому что... Потому что уничтожение
Природы – тоже фашизм.
«Моя семья погибла в газовой камере Освенцима», – так он объясняет свой новый
взгляд на мир.
Никогда не верила в
случайности. Но если
бы мне нужны были подтверждения этому, то убедительнее я бы не нашла.
Сидевший рядом кинематографист Сергей Воронин «Корни неба» не читал.
Но
когда я спросила, что для него человек с фотоаппаратом, ответил не задумываясь:
– Человек с фотоаппаратом – это
человек с активной жизненной позицией. Я документалист. Мне трудно что-то
придумать. Я фиксирую то, что представляется важным. А фотография или 24
фотографии в секунду – зависит от предмета.
Сергей
Воронин к своим работам относится как ревнивый родитель, оберегая их даже
от излишних похвал: как бы не
заболтали, ведь у искусства, по его мнению, – и здесь нельзя с ним не
согласиться – нет задачи изменить мир. Он определяет задачу искусства как
"настройку душ". И тут же добавляет: "Некоторых,
которым это созвучно".
Как СОзвучны и как, хотя и
нет такого понятия, СОцветны мне Ваши "Слоны",
Сергей!
Я не искусствовед, и мне кажется волшебством, как может бело-серо-чёрная
гамма создать этот тревожный и всё же такой тёплый, такой притягательный
в самой своей хрупкости мир!
Я
читала, что эти тона являются только связывающим звеном для основных цветов.
Но фотография
не запечатлела ни одного из основных
цветов спектра, которые мы когда-то в школе так смешно заучивали: каждый охотник...
Моё дыхание и сейчас сбилось от столкновения со словом "охотник". И если просветы в рваных тучах ширятся и невидимый луч золотит воду, играя бликом на боках слонов, а
где-то вдали небо отвоевало у серых туч розовый лоскут,то пусть уходят туда слоны. Пусть сохранят они свободу
и научат быть свободными нас, людей.
Как называется приём, которым пользовался мастер, чтобы без никакой подрисовки,
только светом, удачно выбранным ракурсом, монтажом вызвать и заставить меня пережить всё это, я не знаю.
Сергей Воронин чуть иронично, но вполне серьёзно сказал, что это «приём, позволяющий показать то, чего не может быть, но оно есть».
Мы стали прагматичными и
практичными, мы несёмся с бешеной скоростью, не замечая, что давно находимся внутри завихрения ветра и
движение совершается уже вне нашей воли.
Сколько бы раз я ни смотрела
на «Слонов» Сергея Воронина, я вспоминаю совет французского писателя с русскими корнями:
«Когда вам уже больше невмочь, делайте как я: думайте о слонах, стадами гуляющих по Африке, сотни
и сотни прекрасных животных, которых ничто не остановит – ни стена, ни колючая
проволока»
Все работы Мастера возвращают нас к Человеку, к мифологии,
без которой, как писал Ромен Гари, «человек - это всегда тухлятина».
Аркадий Бурштейн, автор книги «Реальность мифа», в письме к ботанику и исследователю поэтических
текстов (а ведь ещё Гёте объединил эти ипостаси одним словом – «морфолог»)
Валентину Короне написал:
«Я для себя понимаю это так: каждый художник всю жизнь описывает некий
мир, космос. Этот мир с реальным не совпадает, определяет его всегда индивидуальный и уникальный,
только этому художнику (шире – человеку) присущий комплекс мифологем.
Каждое стихотворение высвечивает некую часть пространства этого мира.
Художник может понимать, что он делает, а может – и нет, так как,
заговорив о мифологемах, мы вторгаемся в область бессознательного».
Я позволю себе добавить, что одна и та же реальность, видимая разными
людьми, очень далёкими от искусства, тоже различается в их восприятии. Возможно,
если бы мы могли суммировать восприятия разных людей, а тем более
художников (в широком значении этого слова), нам бы удалось увидеть
реальность в ближайшем приближении к ней.
Последняя работа из цикла «Слоны» – реквием русской деревне (слоны,
идущие мимо деревни).
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Это определение возникло у меня в момент, когда
совершенно спонтанно (кто может определить истоки рождающихся в нашем
сознании связей, когда мы слушаем музыку, стоим перед полотном художника
или вчитываемся в строки поэта?) перед глазами возникла картина Исаака
Левитана «Над вечным покоем». Я
вспомнила, что «реквиемом самому себе» назвал эту картину кто-то из
друзей.
Слоны, идущие мимо полуразрушенной сибирской деревни, вызвали у меня безысходную грусть. Слоны покидают мир, который я любила и люблю.
И опять возникло желание крикнуть: «Не уходите! Не оставляйте этот мир
без своей поддержки!»
Каждая работа Сергея Воронина (а
тем более цикл работ) «высвечивает
часть пространства этого некоего мира». Как выстроить эту создаваемую реальность, ему подсказывает…
Очень хочется не дразнить убеждённых материалистов и отделаться
словом «интуиция»! Но я и сама
понимаю, что слово это придумали, когда многим явлениям не могли дать
объяснения.
Майкл Талбот в книге «Голографическая вселенная» с горечью заметил, что
«мы судим о реальности по большей части из школьных курсов физики, где
мир представлен в виде этакого «набора твёрдых кусочков» – неизменных по
своей природе объектов наблюдения».
Но задолго до него – в первой
половине 17 века! – философ и поэт Сирано де Бержерак имел смелость
заявить: «…такие слова, как
«чудеса», «сверхъестественное», выдуманы глупцами, чтобы оправдать немощь
своего разума».
Науке ещё предстоит доказать связь между реальными и кажущимися нам
сегодня паранормальными явлениями, навести прочный «Мост между материей и сознанием». Именно так и назвал свою книгу доктор
Дэвид Пит, физик из канадского Университета Квинз.
Искусство же давно ведает тайной
этой связи. Видел же юный
Лермонтов нашу землю спящей «в сиянье голубом».
И Рерих, и Чюрлёнис, и Бах, и
Моцарт, и Брюсов, и Гумилёв и
видели, и слышали, и пытались передать нам эти послания.
Разве не о том же говорит
Сергей Воронин:
«В какой-то момент картина
начинает «прорываться» в моё сознание. Я чувствую дискомфорт, какую-то маету,
потребность действовать».
Меня не смущают деликатно обрамляющие слово «прорываться» кавычки. Я знаю, что картины действительно
прорываются, врываются в его сознание и заставляют взять камеру и идти
«снимать, часто не зная ещё, что именно».
«Сама натура как будто ведёт», –
признаётся мастер. Он и создаёт картины той реальности, которую без него наше зрение увидеть не в состоянии.
И он тоже говорит о «посланиях». Для всех, кто знает, как скуп этот в обычной жизни очень разговорчивый человек в оценке
собственных работ, эти слова приобретают особый вес:
«Мне кажется, что эти картинки – послания, а я лишь мальчик – посыльный.
Я даже не всегда знаю, о чём ЭТО. Но если это послание, то у кого-то в
мире должны быть ключи, шифр… и значит… время пришло».
У меня нет ключей, я не знаю ни одного шифра или кода, кроме вот этого
пугающе таинственного притяжения.
Я вхожу в пространство первого «Интерьера» ( цикл «Улитки») с радостным
чувством. Так ребёнком вбегала я в свою комнату на даче.
Как много промытой недавним дождём зелени в переплетенье веток за
окнами! Их два, и оба тоже кажутся
картинами, вставленными в раму выдвинутой вперёд верхней части стены в этой
многоугольной (?) комнате. Оливковый цвет стен, сливающийся с коричневатой
кирпичной кладкой, успокаивает. Невольно разглядываю узорчатые тени на стенах.
INTERIOR-1
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Взгляд опускается – я замечаю
диван и странно скомканное
одеяло... Зимнее. Фиолетовое и потому кажущееся тяжёлым.
Луч, бьющий из окна, размыл,
погасил интенсивность цвета с левой стороны, а опрокинутая в одеяло
большая книга своей светлой обложкой смягчила глубину тональности. Наверное,
поэтому меня так долго притягивала
зелень за окном. А теперь стало не по себе: и от ощутимой тяжести одеяла
и от холодного насыщенного, особенно в изгибе, напоминающем огромную
раковину, фиолетового цвета справа, уже ничем не смягчённого.
Примятая подушка чуть более интенсивного цвета, чем жёлтый подбой одеяла,
смятая ворсистая ткань серовато-оливкового оттенка на диване. Теперь я замечаю, что створки окна
приоткрыты…
Понимаю: четыре раза повторенное
название «Интерьер» не случайно.
И перевожу курсор.
Та же комната. Но с первой секунды чувствуешь, что что-то изменилось,
появилось – или должно появиться? – что-то смутно тревожащее
неизвестностью.
INTERIOR-2
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Вот и ветер стал сильнее. Он хочет ворваться в комнату и так поднял
невидимую занавеску, что её узоры
крупно отпечатались по всей поверхности стены,
захватили кирпичную кладку, по дороге оставив росчерк на оконном
стекле. Солнце за это время
сдвинулось, и луч теперь чуть притушил фиолетовую тревогу справа, окутал
дымкой подушку и направил наш взгляд на неизвестно кем брошенный
гаджет, неоспоримый знак нашей
реальности.
Странно, но именно это меня не
успокаивает. Подключилась ли моя
до-память или моё сознание услужливо напомнило прочитанное о
голографической природе памяти – неважно, но я точно знала, что гаджет – посадочная
площадка. И знала для кого, потому что одной из
первых увиденных работ Сергея Воронина была «Улитка».
Я завороженно следила за крошечной
улиткой, которая своими ещё
маленькими стебельками – телескопами боязливо осматривала незнакомое пространство.
INTERIOR-3
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Мне захотелось, как в детстве, спеть ей:
– Равлик -Павлик, высунь рожки.
Но я не успела: рядом тяжело и
предостерегающе опустилась огромная улитка, направив свои телескопы так, чтобы ничто не
ускользнуло от её взгляда, а маленькие рожки настроив на малышку.
INTERIOR-4
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Что хотела передать эта живущая – судя по грузу лет, отмеченных её домом-раковиной, – так давно, что не только помнила своё изображение на гербе герцогов Гонзаго, но и прекрасно знала,
что значит «оmnia mea mecum porto»? От чего хотела предостеречь эту начинающую жить улитку, которая «в смущенье, с
тоскою странной, глядит на широкий мир» (Гарсиа Лорка)?
Возможно, истинный смысл другой мудрости: «ничто
не ново под луной». И уж, конечно, не этот гаджет, на
который приземлилась глупышка.
Я не знаю хронологию работ, которые можно объединить названием «О чём
поведала Улитка».
У моего восприятия, своя
драматургия, свой сюжет.
И эта сюжетная линия приводит меня
в «Комнату чудес».
КОМНАТА ЧУДЕС (Из цикла «Корабли»)
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Теперь я понимаю, что она находилась совсем рядом с той, с диваном (в
той жизни такие две комнаты назывались трамвайчиком): это тени от
узорчатой решётки, отделяющей балконную дверь, отпечатались там, на стене над диваном.
(Мелькнуло: через какую же дверь попала в комнату я?)
– Какая странная комната, – подумала я.
Широкий луч шёл через стеклянную дверь сверху, бросив на пол две
чёткие дорожки из яркого света. Мой
взгляд следовал за лучом и только потом стал медленно скользить по
комнате. И правда, странная комната: электрический камин – и, кажется,
включённый. На полу низкая полка с
книгами. Мне кажется, я разглядела среди них ту, что лежала на диване; на
полке орхидея, кажется,
африканские или индийские деревянные фигурки, бутылка и большой
деревянный глобус (мини-бар-глобус?). Я видела такие много раз. Что же
приковало внимание? Неужели это светлое пятнышко – блик от освещённой
лучом бутылки?
Стоило мне задержать взгляд на этом блике, как в комнате действительно
стало холодно, хотя окно по-прежнему было закрыто. Оно
вообще, казалось, существовало теперь отдельно от комнаты. Там, где только что была стена,
распахнулась марина с множеством
кораблей. Справа над окном нависло лохматое рыжевато-золотистое облако,
бросило какую-то смазанную тень на
занавес, как будто хотело дотянуться до такого же цвета абстрактной
картине на стене рядом с балконом.
Неглубокий сине-зелёный цвет, который пытался
захватить всё пространство комнаты, в сочетании с ярко-белыми полосами
света на полу рождало ощущение чего-то космического. Мне почудилось или
действительно зазвучал орган?
И пока я пыталась разобраться, почти всё пространство опять изменилось.
ГОСТИ
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Исчезли корабли, слева на
стене обозначился глубокий
квадратный проём. А там, где стоял глобус, … над полкой парила огромная улитка. Её раковина напоминала только что стоявший тут глобус, на ней чётко различались контуры морей, гор и пустынь. И отражалась она… голубым (!) шаром (земным?!)
на светлой блестящей поверхности
пола. И рядом с этим
голубовато-синим шаром отражение головы улитки
было похоже на спутник с антеннами, вращающийся вокруг шара-земли.
Точная уменьшённая копия этой улитки исследовала полосы на полу,
настолько потерявшие свою яркость, что казались слившимися в одну.
«Огромное животное – наш мир. Внутри него – и звёзды, и миры, животные
другие и опять…». (Сирано де Бержерак)
Не это ли огромное животное, несущее на себе дом-сферу, олицетворяет
Мудрость Вселенной: каждая планета движется с только ей свойственной
скоростью и каждый человек тоже. Но всё в мире взаимосвязано.
УЛИТКА
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Мы, как улитка, несём «своё
время за плечами, как груз, но она
в то же время способна поднять свои глаза и усики-антенны выше головы,
выше тела, выше тяжелой и инертной материи" (Делия Стейнберг
Гусман. Сокровенный смысл
времени).
А мы?..
Нам кажется, что она ползёт
медленно. Но её ход непрерывен, как ход самого
времени: и в синеве утра и под грозно опустившимися почти до самой земли
тучами, и по воде, и по суше – она движется вперёд.
Тихо-тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот.
Это трехстишие японского поэта, мастера хокку Кобояси Исса поставили
эпиграфом к своей книге «Улитка на склоне» братья Стругацкие.
Почему?
Не потому ли, что, поднимаясь по склону, улитка преодолевает себя? Она
стремится к вершине, потому что только так можно одержать победу над
собой.
Когда-то я прочитала строки английского поэта 17 века Джона Саклинга,
посвящённые улитке:
«Как мне назвать тебя? Какая/ В тебе загадка колдовская?/ Праматерь всех
существ иных – / Воздушных, водных и земных…»
Тогда я не поняла, о какой колдовской загадке говорит поэт.
Через много лет мне помогли понять её работы Сергея Воронина.
Они расширили мои представления о
Мире, в который я включена, как песчинка в пустыню, как капля в океан,
как память (а значит, и время) в двойную спираль ДНК.
Художник без слов укрепляет
мою уверенность в том, что мысль,
когда она овладевает человеком, «опредмечивается». Именно так кратко определил автор работ свою
философскую концепцию.
Мы «опредмечиваем» Добро и Зло, забывая, а скорее, не желая задуматься
над тем, что не только вода, углерод и азот совершают свой круговорот в
природе, но и Добро и, увы, Зло.
Есть среди работ Воронина
две, которые, как мне кажется, олицетворяют эти нравственные категории.
УТРО
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Я очень люблю эту работу. Мне не хочется ни разбираться в её палитре,
ни искать в ней философский смысл – он предельно прозрачен.
Мне просто хочется наслаждаться этим утром, этим полыхающим, всё
заливающим своими лучами рассветом. Куда-то вниз – в распаханный чернозём или в
поры промытого дождём асфальта? – отбрасывают они остаток
сопротивляющейся, но уже
бессильной ночи. Воздух так напоён
влагой, что лучи, отражаясь в нём, разбиваются на мириады светящихся
кристалликов. Как давно не приходилось мне встречать такой рассвет! А уж
катить на велосипеде в такое волшебное утро, когда кажется, что мир принадлежит
только тебе и весь он распахнут навстречу Добру…
Не свой ли силуэт с негатива старой плёнки я вижу? Я вновь почувствовала
сопротивление подъёма и ту, юношескую, дерзость преодоления. Как не хватает её порою! Она нужна мне сегодня во сто
крат больше.
Я наблюдала такие рассветы в Одессе и на Алтае. Учила замирать перед этим
таинством возрождения своих учеников в Израиле. Объясняла, что в самые
трудные дни нужно обязательно верить, что с рассветом всё может
измениться. Обязательно верить! Особенно в те чёрные минуты, когда нам кажется, что Зло
побеждает.
Мастер выразил эту мысль контрастом насыщенного чёрного и яркими
светящимися красками утренней зари, стремительно голубеющего неба.
Наверное, я слишком долго смотрела на яркий луч, по которому двигался
велосипедист, потому что с моим зрением произошла своеобразная аберрация.
Всё поле картины залило ярким
светом, а высоко в залитом солнцем небе обозначилась колесница. Как будто сквозь работу Сергея Воронина
проступила картина Николая Рериха
«Илья Пророк».
Когда-то Рерих был первым художником, который подтвердил мои ещё смутные предположения, что Вселенная и я
находимся совершенно в другой связи, чем это пытался внушить мне
материализм. Мне захотелось узнать
у самого автора работы «Утро», есть ли какая-то связь.
«Я не думал
ни об Илье, ни об Аполлоне,
ни о его квадриге на Большом...
Ничего такого. Картинка появилась на внутреннем экранчике практически во
всех основных деталях без всяких культурных мыслей, рефлексий, оглядок – как
приказ... как и все остальные, если честно. Я не думаю мучительно, как
выразить некую идею или себя. Может, это так работает подсознание»…
Я знаю, как наше подсознание способно из неведомых нам глубин поднять даже не отдельную деталь, а
наше целостное отношение к чему-то или кому-то.
И аберрация моего зрения не была
случайной: её вызвало наложение моих ощущений от работ Воронина на мысли, которые вызывали работы и
личность Рериха, особенно после последней поездки на Алтай. Именно потому ещё до знакомства с «Утром» я спросила
Сергея, как он относится к Рериху.
«Рерих и Блаватская многим похожи. Мне близко и понятно их синтетическое
мироощущение, их вслушивание в себя, природу и Учителя. Я всегда знал и
верил, что здание Культуры высится на фундаменте красоты и знания. Об
этом трудно говорить, так как все очевидно. А для кого нет, тому кажется
бредом. Сама фигура Рериха настолько гигантская, что не знаю, что
сказать, с чего начать.
Просто жить по возможности, как Рерих, – может, звучит нескромно, но
правда. Рерих – это пример».
Велик был соблазн поговорить с
Сергеем Ворониным и о показавшейся самой странной его работе, которую я взяла на себя
смелость назвать примером «опредмечивания» зла. Хотя понимаю, что это не
совсем так.
КВАРТЕТ
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Название ли, почти павшая ниц берёзовая рощица или эти тонкие белые
стволы-струны вызвали грустную,
щемящую мелодию-стон?
Откуда-то сверху громко
зазвучали тромбоны, трубы и фагот.
А рощица вела свою партию – плач.
Кто или что творил здесь Зло? Что заставило Рощу страдать?
Это была первая работа, которая вызвала у меня острое желание спросить автора,
как и где это было снято, что за
птицы, которые вместе с рощей составляют квартет?
«Березы все сняты в России, а птицы – в Африке.
Внизу стервятники-грифы, а большая птица – это марабу», – подчёркнуто
кратко ответил Воронин.
Мне кажется, что из всех работ этого цикла «Квартет» – самая личностная.
Автор не хочет, чтобы подсознание и фантазия уводили нас от его боли и горьких мыслей. Но и говорить о своей боли не
хочет. Мастер не судит и не
раздаёт оценки, как в жёсткой картине «Рыбак». Он призывает: СМОТРИТЕ!
Эта роща лежит. Она больна. Она стонет. Услышьте её стон! Она живая! Посмотрите на изумрудную
зелень кроны лежащей так близко от вас берёзы!
Два грифа, смотрящие друг на друга, конечно – символ, но абсолютно
прозрачный, выбранный обдуманно
нарочито: грифы живое не едят, всегда ждут финала. И они же очищают от
падали.
А марабу? Да, если он не найдёт падали – убивает. Может убить даже
фламинго – то есть, красоту.
Марабу – хищники, но даже они проявляют миролюбие по отношению к птицам других видов, а уж
со своими дружат, присматривают за
гнёздами собратьев. ПРИСМАТРИВАЮТ – не разрушают.
И в эту сибирскую пьяную рощицу марабу залетел только по воле автора,
чтобы мы сами подумали, кто и что творит зло, кто и что убивает, а
кто ждёт добычи.
Когда-то, прочитав в «Комсомольской правде» первый фотоочерк Василия Пескова, я поняла, что не пропущу ни строчки,
написанной этим человеком. Вот кто без единого громкого слова учил любить свою землю.
К сожалению, его уже нет. Но я уверена: увидь Песков эту работу Сергея
Воронина, он, слушая «Квартет»,
испытал бы боль, стыд и гнев за поруганную честь белоствольных красавиц.
За последние трудные для страны исхода годы я не читала ни одной статьи,
ни одного стихотворения или памфлета, который с такой силой взывал бы
людей одуматься.
Конечно, если мы не потеряли способность видеть и понимать.
И неважно, всё ли и одинаково ли мы поймём то послание, которое передал нам автор.
«У меня нет монополии на смысл и толкование. Я так понимаю, что это
приглашение посмотреть и, если хочется, подумать, – ответил Сергей
Воронин на мои вопросы по одной из работ.
Если у автора нет монополии на толкование, то я сейчас чувствую себя той самой улиткой, «сжимающейся при
малейшем нашествии из иного мира» (из прекрасного сравнения Гарсиа Лорки),
потому что всё написанное – только попытка поделиться впечатлением,
которое произвели на меня работы Сергея Воронина.
Так получилось, что в «Утро»
и в пьяную рощу в «Квартете»
я действительно вошла после
«Улиток». Конечно, я до этого видела и другие работы, но смотреть и
ВХОДИТЬ, чтобы всеми органами чувств и всеми фибрами души так почувствовать их пространство, что подсознание начнёт
помогать читать эти немо кричащие послания, – не одно и то же.
Нужно только не бояться открыть дверь.
ДВЕРЬ
(Нажмите на фотографию для увеличения)
Когда я увидела «Дверь» Сергея Воронина, я… рассмеялась.
Это была… «цитата» из моих
разговоров со многими людьми:
«Всегда даже в самой глухой стене
есть дверь. Не бойтесь открыть её».
«Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна, – писал Мандельштам.
– Вцепившись в воздух, она его не отпускает».
В воздухе, в высоком небе неумолчно звенят послания-цикады, а рядом с
нами тысячи подсказок, помогающих понять их. Но, увы, не все
их видят.
Сергей Воронин из тех, кто не пропускает даже самой малой из них.
Уверена, не случайно, посылая мне эту работу, автор впервые (это был
вообще единственный случай) сопроводил её текстом.
«Намедни я увидел длинную кирпичную стену. Сверху и снизу ничего не было:
белое пустое поле и, как и на самой стене, ни надписей, ни знаков, ни
теней.
Чуть сбоку была дверь – такая, как у меня в доме: с полукруглым
стеклянным проёмом, разделённым на четыре равных сектора. Сзади был яркий
свет. Падая, он разделялся на три луча.
Среди сотен папок на моём харддиске как отыскать именно её? Но я точно
знал, что снимал её несколько лет тому назад. Эффект разделённого света
был таким мощным и удивительным, что я не удержался и снял, хотя и не
понимал пока для чего. Кому интересна дверь?
Я сложил эти изображения, и получилось то, что получилось.
Картинка называется «Дверь». Вот и
вся кухня».
Меня «простота кухни» не обманывает. И мне неважно, где и когда сделаны
снимки; да простится мне, но и
техника монтажа или коллажа неважна.
Что с того, что мои скудные познания школьной физики помогают понять, почему лучи синие?
Куда важнее, понять, откуда они идут, кто и зачем тревожит наши души.
Почему не прерывает своё движение улитка?
Успеет ли доехать велосипедист по рассветной дорожке туда, где давно
научились «обобщать и думать о мире»? Есть ли надежда, что слоны,
бредущие вдоль деревни, всё-таки не покинут её? Там, кажется, где-то
светится огонёк, да и крыши не потеряли ещё свой более оптимистичный
окрас.
Сергей Воронин прав: «У искусства
нет задачи менять мир».
Меняться должны мы сами. А
«педагог по призванию» Сергей Воронин просто помогает нам в этом.
Зинаида Долгова.
Март – июль 2015 г. |
|