| |
Леонид Ваксман
Компакт-диск "Здравствуй, здравствуй, бородатый!"
Музыка
Леонид Ваксман
Тексты
M. Cипep (1-12)
Л. Ваксман (1, 3, 9, 11)
H. Ваксман (1)
|
Ничего, что день не вечен 
Ничего, что день не вечен,
Есть же вечер, есть и чай.
Поздний час, никем не встречен,
Неизменно коротай.
Как судьбой в собачьей шкуре
Бьется вьюга, рвет пути.
Ничего! Хватило б дури,
А ума должно хватить.
И скрипят в снегу полозья
Как суставы поутру,
И хрустят в пыли морозной
Две простынки на ветру.
Пусть выкручивает руки,
Тянет жилы каждый стих!
Ничего! Хватило б муки,
А мукИ должно хватить.
Но летя в санях холодных
По ночной своей стране
За звездою путеводной
При незыблемой луне,
Ты услышишь, полон боли,
Этот варварский мотив:
"Ничего! Хватило б соли,
Ну а ран должно хватить!"
Ничего! Хватило б свету,
А свечей должно хватить!
Но как не было, так нету
Вечной юности в горсти.
Ловит тень от волкодава
Тень от брошеной кости...
Ничего! Хватило б славы,
А хулы должно хватить!
Никого на целом свете,
Только ты, убог и нищ.
Ничего! Но горек ветер,
Доносимый с пепелищ.
Посоли краюху хлеба,
Силы чтоб поднакопить.
Ничего! Хватило б неба,
А тебя должно хватить.
Переулок
Письмо гуляет месяц, и столько же - ответ,
Как будто пишет Магадан Одессе.
Становится давнишним сегодняшний привет,
И новости теряют сильно в весе.
Твои читаю письма и вместе с вами пью,
И вроде ничего и не случилось.
Пускаю тихо корни в неведомом краю,
Но есть тот переулок, где я вырос.
Припев:
А над переулочком ветер гонит пыль,
А над переулочком солнце смотрит вниз,
Вдоль по переулочку мчит автомобиль
И выходят голуби драться на карниз.
Как хорошо быть умным, поступки совершать,
Учиться на ошибках идиотов,
И здороветь душою, свою лелея стать,
И не бояться резких поворотов.
Неспешным листопадом припудрены пути,
И море импозантно развалилось,
Я привыкаю общей дорогою идти,
Но есть тот переулок, где я вырос.
Припев.
Как говорилось в пьесе: "Слова, слова, слова...",
Слова - не разговором, а судьбою.
От слов высоких быстро хмелеет голова,
Но от письма быстрей хмелею вдвое.
Что взвешивать напрасно - уехать или жить
В краю, где тихо пелось, громко вылось?
Но под почтовой маркой дорога мне лежит
В тот переулок, где когда-то вырос.
Припев.
Письмо
Здравствуй, милый друг Петруха!
Наконец настала пруха.
Наступило легче пуха
Ощущенье, что живу.
Раньше было, бляха-муха,
Тускло, муторно и глухо,
А теперь полёты духа
И во сне и наяву.
Припев:
Но почeмy на небе стая
Так долго кружит надо мной?
Ах, улетайте, улетая,
Мне не хочется домой.
У тебя в стране разруха,
Беспредел и голодуха,
Но берется бормотуха
И кончается мигрень.
У меня - проблемы духа,
На бумаге - нескладуха,
А еще "Ашэм Баруха"
И уже который день.
Припев.
Жизнь несется в темпе вальса,
Но не время продаваться
Ни за шекель, верно, Ватсон?
(Кстати, рифма - ерунда.)
Жизнь натянута на пяльцы.
Вышивайте же, страдальцы,
ведь всё просто, как два пальца,
А уносятся года.
Припев.
Раз пошла такая пруха,
И во рту уже не сухо,
Приезжай ко мне, Петруха,
Покачать внутри глоток.
Жизнь - хотя не медовуха,
И косу вострит старуха,
Но обнимемся, братуха,
И пройдет по жилам ток.
Припев.
Сон о городке
Гонимый бурями житейскими,
Я твой покинул городок,
Прохожих мордами плебейскими
Был провожаем на восток.
Да был ли вовсе этот каменный,
Дымами крашеный район?
Он, нелогичный и неправильный,
Ко мне пробрался нынче в сон.
В нем ты, залитая веснушками,
Прогнула спину у окна,
В луче - пылинки над подушками,
И, словно вата, тишина.
Все переслушано-промолвлено,
И ты и я во всем правы,
Но даже аисту над кровлею
Тесны объятья синевы.
Обиды падают слезинками,
Молчит, чернея, телефон,
И прочь несет меня тропинками,
И это, кажется, не сон.
Но к черту сны! Светает. Ежится
Лохматый тополь под дождем,
И солнцу тусклому не можется -
С трудом вползает на подъем.
Следы стихий сметают дворники
В еще не желтую траву.
Дождь пахнет музыкой и вторником,
И листья липнут к рукаву.
Шалманчик
Каждый вечер в шалманчике музычка,
Песни, хохот и взгляды сквозь дым,
И все кружится, кружится, кружится
Танец тот, что считаю своим.
Пусть поет про конфетки-бараночки
У рояля какой-то еврей,
И смеются бухие цыганочки
У подбитых морозом дверей.
Сядь со мною, девчоночка шалая,
Я еще прикажу принести.
Повидал в своей жизни немало я,
Хоть и не разменял тридцати.
Я люблю твои светлые волосы,
Я такой же, но только седой.
Пианист нынче что-то не в голосе,
Но и так пробивает слезой.
Воры ищут для дела напарников,
Шлюхи водкою лечат грехи,
У окна, одурев от стопариков.
Вслух Есенин читает стихи.
Среди пьяного рева и гогота
Мы с тобою идем танцевать.
Все проедено, продано, пропито
И уже не вернется опять.
Бесы там за дверями куражатся,
Здесь ворье, хулиганы и мат...
Седина, слава Богу, не мажется,
Так не бойся меня обнимать.
Каждый вечер в шалманчике музычка,
Песни, хохот и взгляды сквозь дым,
И все кружится, кружится, кружится
Танец тот, что считаю своим.
Бабайский вальс
Проходит бабай по проулку,
Бабай по проспекту идет.
Жует он бабайскую булку,
Бабайскую песню поет.
Куда он идет, угадай-ка!
Какого он ищет рожна?
Домой, где его ждет бабайка -
Подруга, соратник, жена.
Стоят на экваторе горы.
Река по долине течет.
Летят над Землей метеоры.
Бабай по проспекту идет.
Спокойствием полон безмерно
Он даже в тот миг грозовой,
Когда паруса "Крузенштерна"
Шумят над его головой.
Неспешный, большой, неугрюмый,
Он к дому свернул по траве,
Простые бабайские думы
Несет он в своей голове,
Глядит перед сном передачу,
А в ней про любовь и обман
С невиданным чувством горячим
Роксана поет Бабаян.
Край неба покрылся зарею,
Синица на ветке поет,
И вновь над бабайской землею
Бабайское утро встает.
Играют бабайские дети,
Плывет, как бабайка, трамвай...
За все, что вокруг на планете.
Сегодня в ответе бабай.
Я тебя так давно не встречаю...
Я тебя так давно не встречаю,
Я тобой так давно не болею,
Ты - судьба моя, ты - мое счастье.
Только где ты? Лишь ветер и дым...
За стаканом полночного чаю
Я считаю все то, что имею,
А в душе суета, и безвластье,
И забытое кружево зим.
Раз в полгода мы видимся робко...
Нам не быть, нам не жить обнимаясь,
Все заранее в числах разметив,
Бог презрел наших судеб мольбу,
И, друг друга коснувшись неловко,
Мы уходим, от боли качаясь,
И полгода вновь канули в Лету,
И трубим снова в ту же трубу.
Подожди, не грусти, это глупость!
Что полгода для ждущих веками?
Что такое минутная стрелка,
Если время тягуче, как джем?
Ты прости мне прощальную грубость -
Это чтоб не страдала ночами,
Пусть прошедшее кажется мелким
Иль не существовавшим совсем.
Раз полгода - не пропасть, а малость,
Что гадать зря: "Ах, любит не любит...",
Что страдать зря: "Ах, верит не верит...",
Как забытый в тюрьме арестант.
Пусть не явится то, что мечталось,
Пусть меня непременно осудят,
Но волною качает Кинерет,
И становится все по местам.
Памяти Леонида Гришакова
На берега Таватуя
Вечер ложится лениво,
На берегах Таватуя
Тихо тоскует струна.
Светит луна золотая
Лампой, повешенной криво,
И на болотистом пляже
Плещет негромко волна.
Так иногда подступает
Тихая эта минута,
Сами собою итоги
Встанут в невидимый строй,
От опостылевших буден
Станет тоскливо кому-то,
И никуда неохота,
А уж тем более домой.
Счет бесконечен потерям,
Кучно снаряды ложатся,
Не ощущает нехватки
В боеприпасах судьба.
Время все смоет, забудут
Тех,кто ушел, домочадцы,
Как ни любили,а все же
Память людская слаба.
Все воротится на круги,
Только немного иначе,
Облако плугом распорет
С дальних краев караван.
Снова струна под рукою
Странною птицей заплачет,
На берегах Таватуя
Вновь молодая трава.
Ресторан
Ясный вечер встал над домом. Тишина плывет.
Только скоро гулким громом все вокруг зальет.
Ресторан плывет сквозь вечер и огни горят.
Он больных душою лечит. Он вершит обряд.
Иванов-контрабасист заправляет нотный лист.
Он готов смозолить пальцы о струну.
Сидоренко-пианист хоть речист, но сердцем чист.
Казаком его отец был на Дону.
Габдулханов взял дутар, он немного из татар,
Узкий глаз, но широченный кругозор.
У Думбадзе микрофон издает утробный стон,
Что для горца - несмываемый позор.
В зале дым по стенкам вьется. Зеркала в пыли.
Кто-то там навзрыд смеётся, будто завели.
Кто-то плачет, кто-то злится, а кого-то нет.
Он уже в другой столице заметает след.
Где Медведев - вот и он! Надевает саксофон.
Бедолага! Губы пухнут со вчера.
И серьезный как коран, бьет Сергеев в барабан,
Потому что взял на грудь уже с утра.
Вот с гитарой Овсепян. Он на вид совсем не пьян,
Лишь играют в голове колокола.
Не пришел скрипач Петров. Он практически здоров.
Но его на днях постигла брит-мила.
Бадалбаев - он казах, и не знает "Алтэ захн",
Но зато поет все песни басурман.
А на бубнах бьет галоп развеселый эфиоп,
Всеми в шутку называемый Вайсман.
На свирели чуть жива, Гершенбаума вдова,
Что в девичестве звалася Волынец.
И единственный семит по фамилии Хаит
В нужном месте сотрясает бубенец.
По домам пойдет не скоро избранный народ.
Над толпой летит "семь-сорок", за душу берет.
И идут евреи в пляску под хмельной мотив.
А вокруг полночной сказкой светит Тель-Авив.
Прощание
Остался только ключ от маленькой квартиры,
Но дом пошел на слом, как молодость моя.
Прощай, двадцатый век, в твоих знаменах дыры,
У лозунгов твоих обуглены края.
Там электрички стук влетел в Свердловский вечер,
Там тихий лес и плот на дремлющей реке.
Но повернуть назад и незачем, и нечем.
Остался только ключ, зажатый в кулаке.
А новый век идет, но мы корнями в прошлом,
А новый век спешит, но мы не рвем голов.
И каждый прежний миг расстелим и раскрошим,
И память охладит разгоряченный лоб.
Невежа и мужлан, развратник и повеса,
От всех твоих щедрот не скопишь капитал.
Прощай, мой век, прощай – скончалась эта пьеса,
И занавес свое уже оттрепетал.
Тысячелетье, стой! Ты не из худших было,
Я твой финал застал, и горестен, и лих.
На всех твоих ветрах меня не просквозило,
Но разнесло в клочки товарищей моих.
Нальем стакан, старик, и выпьем за поминки.
Покойник был непрост, но смолк его разбег.
И взмахом временной стирательной резинки
Отправлен в никуда наш друг – двадцатый век.
Все так же небосвод алеет от заката,
Шумит листва, и дождь по-прежнему крылат.
Все будет как всегда, лишь только век двадцатый
Уйдет в небытие и не придет назад.
Прощай, ты не забыт, хоть был всего двадцатым,
Но наша жизнь звучит с тобой в одном ладу.
Что дальше предстоит? Обсудим результаты
Под следующий стакан в трехтысячном году.
Плач по Абраму
В городе Путивле тишина -
Выехал последний Рабинович.
Где теперь свое он счастье ловит,
Здесь о том не знают ни хрена.
Позабыты им в сутолоке
Галстук и хромая этажерка.
Ваза, принесенная как жертва
И Талмуд на русском языке.
Никуда, никуда, никуда
Не пускают пудовые гири.
От Хеврона до самой Сибири
То же счастье и та же беда.
Но спекаются криком уста
И колючкой впивается в тело,
И в мозгу эта фраза засела –
От винта, от винта, от винта.
Он еще успел забрать с собой
Кошака, плешивого как шапка,
Ничего не слышащую бабку
И покрытый плесенью гобой.
Опустели старые дворы.
Ты пойди налево иль направо -
Здесь никто не говорит картаво,
Разве только дети до поры.
Никуда, никуда, никуда
Не пускают пудовые гири.
От Хермона до самой Сибири
То же счастье и та же беда.
Но спекаются криком уста
И колючкой впивается в тело,
И в мозгу эта фраза засела –
От винта, от винта, от винта.
Заколочен досками ОВИР,
Здание таможни в паутине,
И пылится в местном магазине
Никому не надобный кефир.
Поиски ведутся по стране -
Некому работать в бакалее...
"Oй, куда ж уехали евреи?!"-
Ярославна плачет на стене.
Никуда, никуда, никуда
Не пускают пудовые гири.
От Хулона до самой Сибири
То же счастье и та же беда.
Но спекаются криком уста
И колючкой впивается в тело,
И в мозгу эта фраза засела –
От винта, от винта, от винта.
Здравствуй, здравствуй, бородатый!..
Здравствуй, здравствуй, бородатый!
Триста лет прошло, ей-Богу!
Помню, провожал меня ты
В эту дальнюю дорогу.
Облака-аэростаты
Затуманили светило,
И грустил ты, бородатый,
Да и мне тревожно было.
Бородатый, бородатый,
Не страдали мы от скуки,
Я не помню точно даты,
Но я помню эти звуки,
Этот скрип по старым струнам,
Эти вечные аккорды,
Эту волжскую лагуну,
Эти радостные морды.
Приамурья лес лохматый,
Пермь, Саратов и Барзовку,-
Все я помню, бородатый,
Обманув судьбу - воровку,
Что украла те закаты,
Те костры и те рассветы,
Нам остались, бородатый,
Песни, письма и приветы.
Я совсем не сентиментален. Но все же, когда я смотрю
на старые фотографии или включаю старые заигранные до
шипения кассеты - у меня подступает комок к горлу и
я не могу сказать ничего, кроме навязшей в зубах, но
совершенно верной фразы: "Как молоды мы были..."
Я люблю тебя, дружище,
Это истина святая.
Будет утро - будет пища,
Кстати, вон уже светает.
И не в каменных палатах,
Не в шкафах и не в могилах -
Сохраним мы, бородатый,
В наших душах всё, что было...
Ах, этот летний день
Он уж занесён, как меч.
Ах, этот летний день,
Контур уходящих плеч.
|
|
