Михаил Зив

Объяснительно-пояснительная записка

Стихи со сносками и о пользе курения

Зачем (почему) стихи со сносками? Поскольку выстроить оправданность появления такой стиховой формы в очкасто-серьезном ключе у меня вряд ли получится нетягомотно, то попробую  пойти по, вовсе не кривой, а как раз напрямки, дорожке моделирования ситуации. И вот мое, очень даже модельное, объяснение.

Допустим, я сижу. Допустим, я даже сижу очень осанисто, фигурально. И смотрю своим смотром через дымок, вроде бы заслуженной, сигареты, грациозно вылупясь в экран своего – и тут я подчеркну – специфически персонального компьютера. Поэтому я обязан, именно по-свойски, и сделать некоторое замечание, безусловно уместное тут.

К сожалению, в известных мне письменностях – да хоть в той же русской, если кому так сподручней, – громадная нехватка знаков препинания и в частности пауз. Мы на письме употребляем лишь три значка для обозначения, разнящихся длительностью и некоторыми своими смысловыми ужимками, вида пауз. Это – мимолетная запятая, обещающая дальнейшую информацию и, с перевернутой для упомянутой свойкости на 90° улыбкой, просящая чуть погодить; более длительная пауза – тире со строгими узкими губами, мобилизующими нашу серьезность на следующую за ним информацию; и, наконец, точка, говорящая о том, что в пределах предшествующего ей участка речи ловить нам уже нечего,  – итог и резюме, а дальше – не мои угодья, сами думайте; все остальные точковые комбинации – тоже паузы, небольшие, менее одноточковой, но просто, кроме менее выраженной функции резюме, имеют менее уверенное в своей правоте интонационное значение, как то: «Дай-ка уточню, пересчитаю» или осторожное пожатие нерешительными плечами и перекладывание ответственности за дальнейшие выводы на самого читающего, и почему тут не ставят знак «¥» нам и непонятно. Боятся категоричности? Мол, все, приехали и оглобли в небо, а дальше хромай, как Бог выдаст, космос не наша юрисдикция. Так все как раз и начинается с изгнания из рая. Если кто помнит, так как действие это в своих разного масштаба ипостасях не разовое и подушное.

Тревожная свобода – это и есть настоящий Редьярд Киплинг опозоренного волчары Маугли, обделавшегося, – хочу заметить, из бескорыстного любопытства, – своим грехопадением, что бы мы под этим ни подразумевали, скашивая глаз на собственные аршины. И то состояние свободы изгнания из райского (по оглядке пост фактум) детсада, отлучение от яслей, в которые самотеком подавался корм, каждый ведь по себе может вспомнить. Вот, оглоушили – уволили с работы (другой – другие примеры приведет), а вышел вон – и, хоть будь февраль, синь и солнце (увольняют, как правило, затемно). Да если и дождь – еще лучше: зачеркивая окружающие предметы, дождь тем самым равноудаляет их от тебя, сводя на нет разницу в их наглядности и актуальности для тебя и умудряя тебя же в их декоративности, так как необозримая шуршащая свобода своим небесным наплевательством охватывает все пространство, не взирая на присутствие не очень-то и четких и малокчемных силуэтов. И в туловище изгнанного внедряется радостная эта свобода, пусть и очень субъективная. Иная нам, именно нам, нужна? Не нужна – не берите. Но оглобли торчат вверх.

Так я про курево. Курение и есть синтаксис речи наших действий. И значков препинания в этой речи должно быть куда больше, чем в речи на письме, для поведенческого быта их не хватает. У некурящих свои знаки препинания, которые они буйками оставляют на плаву своих занятий: присесть, поесть, утерев пот, позвонить знакомому и радостно обозвать его «ай-да-сукиным-сыном», скашивая глаз-то на свой все-таки аршин. Курение же – система более обходительная, обстоятельная, более интровертная и более логичная, мелкой запятой радостного хамства по телефону не обойдется. Вот мелкой запятой,  соответствует мимоходная, незамечаемая затяжка. Миновав какой-то этап вашего действия – в рукопашной ли с вещами или во внутреннем рукомахании, – вам потребуется уже запятая пожирнее, судорожнее нетерпением, мимолетным курсивом затяжки тут не обойдешься, надо довести ожирение знака хоть разок до диафрагмы, закрепить пройденное и вывесить заякоренный буек, отмечая фарватер. А вот когда уж, вроде, вещь сделана, и тебе нужно только придирчиво-пристрастно осмотреть новорожденный продукт, тут нужна очень девственная из пачки (глаз не скашивать!), свежайшая сигарета, несмотря на то, что у локтя в пепельнице полно еще годных придурков-недокурков, а один плохо захабаренный бычок еще чинарится своим дымком, – не экономь, он полумертв и вреден, тут нужна юная, подающая надежды, перспективная сигарета! Взять ее не торопясь, замедляясь, оттягивая время и отвлекая организм, от назревающего хищного прыжка, с очень роговым и лишенным (по возможности) рецепторов жалостливой принадлежности клювом. Чисто риторически, в притворной неосознанности разминая эту онемевшую суперсигарету, – почти самая главная точка.

Ты спросишь, зачем так растекаться этой самой по древу? К чему так ветвиться этой же самой вместо того, чтобы ответить в несколько строк, если не еще короче, на единственный твой вопрос: «В чем необходимая оправданность как формы стихов со сносками»? Во-первых, она (эта та самая) не может, имея по природе текучую (исключая пример с водянкой мозга) консистенцию, позволяющую ей жадно заполнять все новые и новые объемы, а не тесниться в обжитых. Да, продукт должен выглядеть скупо-законченным, после огляда которого и у соответствующего зрителя пальцы в своих мыслях непроизвольно зашевелятся в поисках девственной сигареты, то есть нажать на кнопку «Обновление». Но, даже смотря на лишенный, якобы, лишнего объект, восприятие тем выделяет его законченность, что в своих кулисах прячет все остальное, и отсеченное напрочь не пропадает. Точка потому и существует в пространстве, что кивает на все остальное, что не точка. И именно бесточечность и хаос формуют существование точки, и закономерность возникает благодаря окружному беспорядку. Собственно, это и есть, при наличии начального энергетического импульса, условие возникновения материи из вакуума, как и всего ряда разноголосых чисел из первоначального нуля.

Так и ветвлюсь я – это во-вторых, но, говоря почти по-английски, не в самых последних, и потому тоже, что уже давно отвечаю тем самым на твой вопрос. И теперь я сведу свой ответ, действительно, к нескольким строчкам.

Так вот, я сижу и курю ту самую обетованную – большой паузы – сигарету, независимо пялясь чуть внаклонку на некий продукт, зашевелившийся на экране. И чувствую, как некто чужой, чужим дыханием и чужим вниманием перегнувшись через мое плечо, уставился туда же, – короче, завис, пришлец. Я не оборачиваюсь, игнорирую, так как не верю в призраков и пришельцев в своих домашних условиях. И возникает такой, с позволения сказать, диалог.

– А ведь ты не все сказал.

– (Манкирую, продолжаю не верить).

– Слышь ты, глухарь, не все ведь сказал!

– (Молчу, потому что сам это чувствую).

– Так допиши, олух!

– (Не выдерживаю): Сам ты олух, не смыслишь в архитектонике, все уже по форме завершено. Данная конкретная смысловая и ритмическая форма тут исчерпала себя.

– Так жалко же, не писать же новое, повторяя ту же структуру и ужимки?

– Тебе надо, ты и пиши свое отдельное. Отстань.

– Нет, для отдельного нет смысла затевать тот же разбег. Дай хоть чуть я к тебе своим прибавлюсь.

– Надоел, пиши, но только своим чужеродным голосом и обособься от меня.

Вот так и получается. К законченной, вроде бы, вещи подходит некто другой, чуть отстоящий в стороне от местоположения «напротив объекта», и говорит, со своего ракурса свои мысли об этом объекте и другим голосом, другим тоном, с другими акцентами и интересами. Мысль, растекаясь паркетом, пробивается через щель под дверью, обнаруживая там коридор. Она не описывает его, она лишь кивает на его присутствие там. Размазня!

Какой расчет…?

(Стихи со сносками)

Скачать в фoрмaтe Word (16 KB)

* * *   Какой расчет из бездны нас извлек? И я на ниве этой подналег – Носить рубахи, крепко есть пространство, Практиковать болезни и порок И вписываться в мутное гражданство.   Я тоже мыслил, тоже говорил, И разных слов прожевывал гарнир, Тем заслонясь – иначе б съели сходу, – Легализован в данный угол – в мир, И выданный на службу кислороду.   Не говори, что все мы тут родня. Светло со мной – светло и без меня. Я был тот лох, использовавший воздух Для памяти, для зренья, для огня И сеянья заветного в бороздах.   Весь наш раздрай, весь разносол кадил – Вот он-то нам как раз и породил Всеобщий мозг надышанной вселенной, В котором каждый лично бороздил – Мечом торчком иль выучкой согбенной. 1   * * *   Когда-нибудь, сызмальства стойкий, Пока не додумав печаль, Поставлю копыта у койки, Уйду в заоконную даль.   Покину означенный стапель И роем осыплюсь у сот, И ангел старательный скальпель Над кожей моей занесет.   Я буду в нечетком отгуле, Расплывчатый мять бюллетень. А я не тревожил тот улей, В тени не затаивал тень.   И спец от японских старейсин, Мулла, чьею дремой домрем, И ребе с ужаленным пейсом, И поп, что спешит с дымарем –   Все те, кому тоже сокрыто, О чем там кричат рупора, Кто водит над книгою быта Куриною лапой пера.   Кто цель заселяет в пространство, Кормя развесною лапшой, Кто с детской надеждой шаманства Вчерне колготится с душой.   Кто трезв на нездешние деньги И равен царю и хмырю, – На вашем торжественном сленге Заранее благодарю! –   Всех тех, припасенных для басен, Кто рой отгоняет от лиц, Кто грустно стоит на атасе Над пасекой наших границ. 1   * * *   И, если жизнь – читальный зал Бубнящих порознь конфессий, Кто нас единством обязал В поштучных вскакиваньях с кресел,   В отодвиганьи с шумом парт, В отпрыгиваньи от любимых, В шаманстве личных эскапад С ужимкой общей в пантомимах?   Водящий пальцем вдоль строки, Зубривший истинные догмы, – На сленге собственной тоски Теорий отлиты апломбы.   Бубнящий истово свое, Скосивший губы на соседа – Он – привереда, е-мое! Чье кредо: страх или победа.   Чья брань? чья воронь? Чье вранье? – Черно в глазах у буквоеда. 1   * * *   Минувший прах меж пальцев дней растерт. Что памятует наглость в пионере? И кипрское дерево растет, Ничуть не пригорюнясь о Венере. –   Ему – свое: туды-сюды, воды И хвои палой, чтобы метить почву. Как память мира вдруг ни опорчь вы – А что, наметили оставить в ней следы? –   И вы ревнуете. Пропажа гложет всех. Побаливает каждого нутро чуть. – Друзей моих утрат разделать под орех! Подоблестней бы Трою раскурочить!   Ревнители Киприд изобрели иприт. О чем же гумоноид гомонит? – А жизнерадостным сподручнее быть гунну? –   И я слегка оставлю этот свет Как наследить? – Тому я дам совет, Кому взгляну в глаза. И в них как раз и плюну. 1   Альбом иллюстраций   Листаю пейзажную книжку, Где нервно-японский рельеф Старается мыслить вприпрыжку, Заранее жизнь отревев.   Творожисто и осторожно По рисовой выкладке вод Рыбак декларирует ложно, Что озером как бы плывет. –   Он врет, он не движется, либо Ему наша цель не видна. В тумане заводится рыба, Бежит враскорячку сосна.   Бездействует сухо лодчонка, И щурится в ней старичок, Скользя к преисподням ребенка, Пеленок земных новичок.   Не мучай, не лыбься, не мешкай. Бамбукову косточку взяв, Рисуй, отбегая усмешкой, – Мол, сам тут колюч и козяв.   Рисуй то, что жидко-бессрочно, Что пристально видим лишь раз, Что кратко, что больно и точно, И лично навеки вне нас.   Где хочется враз отвернуться И вовсе не глянуть туда, Где деснами сосны сосутся, И кашицей льется вода. 1   * * *   Пустыня. Зной. Надувший рот масштаб. Гора с горой в желтушной пене сохлой. На время отлучившийся Завлаб. – Что с охрой деется, прикинувшейся рохлей?   Оставим все, как есть, на долгий перерыв И, глаз раскрыв, утонем в этой хвори, Где горы, лаяться вовсю повременив, Зажмурились и выдавили море.   Летит орел. – Ты к нам парламентер В пустой лаборатории, где в сердце Вмонтирован всамделишный прибор – Промерить опыт самоуправленцев?   А нет, не к нам. И датчики из нас Фиксируют, что опыт и сошел бы, Но вечность затянулась не на час, И вновь остынут охристые колбы. 1   * * *   Мы все природы соборяне – Я здесь рядов не оголю, – Но, будучи особо ранен Смекалкой, близкою к нулю,   Я суть из вещи, недоучка, На слух за хлястик волочил– Все мироздание – отлучка От нас в личины величин?   И видишь вглубь, пока забывчив, Хотя и любопытства быт Формально – оттиск зуботычин И предприимчивость обид.   Но что же делать, если плотью, Черпаешь меру вещества, Предметов щупая лохмотья? – А вдруг там девушка мертва?   А суть вещей без нас вакантна, Вселенная – условный знак, Безвариантно и векам там – И не случаются никак.   Залог бессрочности – непрочность, И на заочный передел Мгновенно вылеплена точность Посменных атомов и тел.   Не сотрясеньем храм низвергло – Самонадеянный чертеж, Ведь сказано до Гайзенберга: Мысль изреченная есть ложь. 1   Утренние птицы   Разговаривают птицы, И одна другой фонит. Нас разыгрывают в лицах, – В каждой кроне свой синклит. Прежде, чем угомониться, Нагуляют аппетит.   Прежде солнце разогреет Располневших червяков, Потому-то и в игре их – Только проба язычков, Дабы нас, гипербореев, Водогреев, брадобреев Принимать за мужиков. –   Мы ведь хищники, короче. Ноги тапками упрочив, Пьем глазастые чаи, Ключик пробуем в замочек, Отпираем дупла ночи, Едем к службе на печи.   По забывчивой привычке Достаем из торбы спички  – Каждый тенью бородат. Наши дочки-невелички Из ветвей на нас галдят.   Наших ртов боятся дочки, Гадят брючинам на строчки,   В смысле – лычки, в смысле – бричке, В смысле – едущим на печке, – Зря пугаются ребят, В этой звонкой обезличке Тела маленькие нычки Щупло в листьях теребят. 1   * * *   И дунь в окно на всякий случай, И в парк спуститься поволынь, Где каждый лист безмозгло учит Латуни лунную латынь.   Века разыгрывают в лицах, В вещах, где  и твоя вина В умерших бегло праязыцех Невнятно произнесена.   И ты бежишь подслушать слово, Листаешь бестолочь аллей, – А ничего тут не готово! И смысла нету, хоть убей! 1   Тоской почти очеловечась, Звезда висит на волоске, И ты летишь сквозь эту вечность, Как будто к смерти – налегке.   Как будто к жизни, только извне, Вовнутрь попасть, где жизнь сама. А город спит во влажной призме, И насмерть заперты дома. 2   * * *   Из тьмы, вспузыренной горой, Скрипучий, как ведерный ворот, Во рту с откушенной рукой Глазасто существует город.   Такси летят во все глаза, В шелку натянутого мрака Стоит особая кирза Потустороннего Бней-Брака.   Сбегают улицы, кафе Шельмуют лампочкой игральной, В колониальном галифе Подводно вошкаются пальмы.   И на покинутый алтарь Недавно лаявшего пляжа Пролит, потупившись, фонарь Вселенского ажиотажа. 1   Тель-Авив. Ночь.   А зачем пространство немо, Купол тьмы к волнам прирос? Очень стягивает небо Звезд неправильный разброс.   А тут все неравномерно, Словом, спи и карауль Струй вселенских изотермы. Грустно в месяце Элюль.   Ну, а суша, не вникая, Шевелит теплынью щек, Будто здесь изба какая Дым пускает сквозь вершок.   Словно мы невнятны зовам И бытуем без имен, Кто не инвентаризован Влезший в этот дом-объем?   Всем несносно партизанство, Но ведь функция дана, Так как замкнуто пространство, Выдать здешним имена. –   И домам вдоль пляжной бровки, И зверью глухих пустынь. Трудоемкость расшифровки Копит времени теплынь.   И звезда, назвавшись Таней, Наперед сквозь толпы лет Нам с большущих расстояний Шлет пожизненный привет. 1   Перед грозой   Бездействует гроза над горизонтом, Листва в смятенье мелком не права, В природе все решается экспромтом, Хоть кажется умышленным сперва.   Конечно, слово не произносимо, Раз имя существует наперед. Конкретный сад, не спец по части грима, Под небом в три погибели плывет.   Все смазано. Все личных черт не носит. Не помнит их, томясь в упряжке форм. Что нас роднит? Что нас простоволосит? – Безбрежный, неучастливый комфорт?   У нас внутри значения в излишке. – На спящий город гром облокотив, По крышам лиловеют фотовспышки, И сада проступает негатив. –   Схватить врасплох, застичь и обозначить. Шагнуть за кадр – как телом пренебречь. Шагнуть к окну – как будто жизнь была чуть. И хлынет ливень – горлом хлынет речь. 1