|
|
| |
Михаил Зив
МЁД ИЗ КАМФОРЫ
ИЕРУСАЛИМ - 2003
  |
* * *
А, может быть, муки причина -
Не ветхая вечность рядна,
Но мертвым любви печенина
В раскрытые губы дана.
И там, где стараемся сбыться
И в снах пузыримся в рассказ,
Не мы эти главные лица,
И цель наших действий не в нас.
И, может, в потертых когортах,
Аортой гораздых в побег,
Волшебную книгу для мертвых
Бессменно творит человек.
Вечер
Вечер кажется сутулым.
Бродит свет по твердым скулам
Отличившихся домов,
Там, где дружит с Вельзевулом
Из кустов прибоя рев.
Здрассьте, смертники в пижамах!
Мы торчим в оконных рамах,
Шелудя зрачки-рачки,
Это нас листает Кранах,
Нацепив луны очки.
Мы не ангелы, художник.
Из теснот пустопорожних
Зорко время тащим в рот.
Каждый верит, что безбожник,
Каждый гложет скорби мед.
Что мы значим в этой жизни?
Ничего не смыслим в жизни,
Бьемся в общей укоризне,
Шанс лелея про запас.
Мы сидим у Бога в линзе,
Ибо извне любят нас.
Яффа издали
1
Из тьмы тель-авивских преамбул
На дальнюю Яффу взгляни,
Где кофром для камфорных ампул
Рассыпала темень огни.
И с ревом отребья деревьев
Взбираются в парки наверх,
Где дивная музыка девья
Руками не чувствует вех.
Поется, что время в избытке,
И девам открыт океан,
И ангелы, их недобитки,
Исполнят Божественный план.
И в каждой пылинке напевность
Взмолилась: “Меня бы воспеть!”
С грядущим занянькалась древность, -
Над нами берется поспеть.
2
К чему голосить о бессмертье
В бюро похоронных услуг?
Вы тут еще ляпнуть посмейте
О смете заслуг ваших мук,
О выслуге в тягловой лямке, -
А, может быть, Божий каприз
Выводит не праведных в дамки
Облизывать дарственный приз.
Что смыслим в заоблачной кухне?
И, может, на равных нужны -
И мот, и кто сызмальства пухнет
Крупой скрупулезной вины?
И нужно-то собственноручно
Дознаться до главного тут,
Что вечность взаправду поштучна -
Приватный такой институт.
Не горькая байка про пайку,
И общий вселенский рассказ,
Играющий в ту угадайку,
Лишь тычет, чтоб взяли не нас.
3
Из амфор, где спит понаслышке
Истории камфорный мед,
Вселенная в тяжкой одышке
Печаль человечую пьет,
Подходит к игрушечным зданьям
И улицам дышит в дренаж,
И бьет равнодушным рыданьем
Прибой о бесчувственный пляж.
Смешно от вселенского плача,
Как будто бы пересластя
И маслом кофейни маяча,
Измаялась Яффы культя.
И лампу держа Аладдина,
Кемарит вселенскую глушь
И тянет, и тянет резину
Еще не родившихся душ.
4
Я мог прорасти в арабчонке,
Рычал янычаром бы в раж.
Царевич с царевной в бочонке
Случайно надыбали пляж.
А выбили днище - жарища,
Темнища. - была не была! -
Где съемное наше жилище,
Где пряно судьба зацвела.
И, может быть, наша свобода -
Не муки летучая прыть,
А точность в параметрах ввода,
Умение вовремя быть.
5
Мы знаем следы по одышкам,
Огнями глаза уколов,
Где небо оглохло излишком
Минувших и пришлых веков.
Нам тоже бороться с уколом,
Что в шкуре небесной завяз,
И с матушкой-кокою, колой
Одышливо слушать про нас -
От моря походные байки
И россказни амфор в ночи
О том, что мы все попрошайки, -
О собственной пайке молчи!
Молчи, пока речь не загасла,
Об этой одышке за труд
И камфоры сладкое масло
Умершим под кожу введут.
6
И, может, нам снится оттуда,
Из гущи темнющих террас,
Расшаркавшихся амплитудой
Теснейших живых биомасс -
Одышливых парков и лавок,
Притворно похеривших лаз, -
Бессмертие наших неявок,
Следящее плесенью глаз, -
В коростах, угрях, глаукомах
И в комах пропащих столиц,
В обжорных рядах насекомых,
В деревьях, под небо влекомых,
В детдомах, в альковах, в профкомах,
В искомых надеждах на промах
Под небом шныряющих птиц.
В зимних сумерках над морем
Берег верит в голубое, –
Опыт лета не изжит.
Море с помощью прибоя
В гулких валенках бежит.
Да и пляж, дождем затоптан,
От безлюдья метит вплавь. –
К дальним карликовым коптам
Геликоптером отправь.
То-то ночь жужжит над Яффой,
Озирая темень вод,
Ставит пращурам фалафель
В яйценосный дисковод -
Забегаловок горящих,
Где сидит посланец Пта,
Муча пращуровый хрящик
Горькой прорезью для рта.
Да, вот так зима приходит.
Быстро куксится вода,
Морем темень верховодит, -
Не по праву холода.
Значит, то, что в ночь стремится,
Смысл оставив на потом,
Метит заново родиться
Обеспамятевшим ртом.
Улица Эцель - 2
С тяжелых скрипучих трапеций
Басовый, липучий, ночной
Над шаткою улицей Эцель
Свисает умышленный зной.
О, как неподвержены правке
И плавке в известных котлах
Ее огнеглазые лавки
И медные крики в запах.
Природа всегда однотомник,
Где общих примеров повтор,
Где вечности юный надомник -
Любовник, фантаст, резонер.
Разъевшийся жизнью каддафи,
Шуткующий с небом еврей.
И яростен конский фалафель
Смешливых ее фонарей, -
Где хумусом подлость умасли,
И, выпив со всеми за жуть,
Войдя в человечие ясли,
Всеобщей неправдой зажуй!
Улица Эцель-3
Ну да, не подвержены правке,
Где ночь для затравки пока,
Ни эти полночные лавки,
Чья вульва от страсти ярка,
Ни наши претензии в мире,
Где склочник, прохвост, резонер
Для пущей любви расфуфырил
Волшебный павлиний позор:
Мурлыканье жадин из лавок,
Крутящийся пива волчок,
Где гул человеческих явок -
Космический наш кондачок.
И что об истории помним,
Разыгранной вкупе на блиц,
Чья суть в резонерском апломбе
Летающих улицей лиц?
И прыгают в отсветах лица,
Я тут не особо солгу:
Пожизненно вечность роится,
У всех проживая в мозгу.
* * *
Ночь растопырила вырванный корень.
Шумно надев нарастающий свитер.
По губы городу налито море.
Пляж приоткрыт, обслюнявленный светом.
Сад каменеющий вымок и вымолк.
Кубрик луны водит сброшенным трапом.
Скрючен пустой и сереющий рынок.
Холод витрин пробавляется трепом.
В плавнях квартир заблуждаются вещи.
Грозны сортиры из раковин лестниц.
Хлопья постелей взлетают из трещин.
Нам по вселенной неся одноклассниц.
* * *
И всю ночь напролет он тебя забывал,
Про тебя засыпал, забывал, забывался,
И во сне мотылек, пролетая, мерцал,
И летел, как рыдал, и мерцал, как смеялся.
И не брезжил рассвет, а ходили моря
За окном среди парков в светящемся крепе
И тащили по дну городов якоря,
Так, что спутались улиц подводные цепи.
И, когда он всплывал, оставалась пыльца,
Пил горячую темень, считаясь умершим.
Мотылек, заикаясь, летел и мерцал,
Не умевший летать и смеяться не смевший.
И о чем говорить, если, путая быт
И мерцанье морей с городами подарков,
В этих снах он тобою был напрочь забыт,
Волочащий прибой заикастого парка.
Этот враг-мотылек нашу смерть переврет,
Ну а нам пролит йод от саднящего моря.
Он тобою забыт. Он тебя не найдет.
Но оставшейся жизнью стократно повторит.
Улица Эцель-4
С поющих, басовых трапеций,
Лекарственный, тяжко-ночной,
Над сердцем, пожаждавшим специй,
Стекает пожизненный зной.
И, волосы в дыме волтузя,
О друзе поющий друид
Лакает из огненной дюзы
Пивка мировой суицид.
А ночь, всеобъемная - с тартар!
И улица, в чирканье лиц -
Ликуют вовсю перед стартом,
Запасшись избытком кориц,
Ванильных страданий и перцем
Своих сексуальных забот
Всей улицей Эцель, всем сердцем,
Всей радостью, въевшейся в рот.
И каждый под кожею - шкурник,
А тот физкультурник с небес
Поет, ибо в каждой ушкуйне
Спит заштукатуренный бес.
И все-то здесь Божье притворство:
Сквозь пальцы глядеть меж ветвей
На спешное тьмы сутенерство
В любовном свиданье смертей!
Жаркой ночью
Неся светящееся пузо,
Желейный воздух искривив,
Луна болтается медузой,
Мусоля в щупальцах отлив.
И боязно прикосновенье -
На всем лежит чернушный пот,
Но в деле летоисчисленья
Нам каждый миг пойдет на счет.
Не пой, что умерли когда-то.
Нет, мы и ныне где-то здесь
По датам из иных форматов
Решаем то же, что и днесь.
В иных кусаемся эдемах,
Иные сны берем на съем,
Древнеем в денежных проблемах,
Ручищи к талиям несем.
И сами тут не разберемся
На этой сшибке хромосом,
Потеем, спим, глотаем гром свой
И те же луны застаем.
Опять жаркая ночь
Луна от марева приталена,
Ее от влаги повело,
Как будто в трещинках проталина,
Надышанная на стекло.
Узорно пальмы в сушу впаяны,
Подробно выведены цветы,
И марля на берег напялена
Из паутинной темноты.
Мы сами туловищем впиханы
Туда, где тьмы струится газ,
Цветочными мерцает чихами,
И фонарями лижет нас.
И лето городом городится,
Зубасто лыбится с витрин.
О, сколько нас безвестно родится,
Несущих пота глицерин!
Живи и впредь самоуверенно,
Рискуй дышать, пока темно.
Невыносимое нам велено,
Нам неподъемное дано.
* * *
Ходит море, дуновея
Парусами в небеса.
Раскидав галантерею,
Преют пляжем голоса.
Золотушная зевотца
Осыпается в песок,
Ногти чешутся от солнца,
Вылезают со всех ног.
Словно сцены пыльный задник,
За спиною лебезит –
Полдня потный обезьянник,
Пальм замытый реквизит.
И вся фауна и флора –
Режиссера тонкий ход,
Где из будочки суфлера
Нам о смерти кто-то врет.*
Ночью на набережной
Давя на нёбо поднебесья
И восклицая: “Ты-то кто?”,
Широкоплечим равновесьем
Над нами море налито.
Но, обнаруживая рыжесть
Подпалин парковых от ламп,
“Да, я - никто. Но кочеврыжусь!”, -
Стрекочет бар, кормясь от лап
Блудливых улиц, там, где клетчат
Прибрежный хаос гулевой,
Где льют музык мясистый кетчуп
В загустевающий прибой.
Облапан пляж, и рот облеплен
Неподчинением тому,
Кто выдал пищу в красном пепле
И смоет столики во тьму.
Где, плотью женскою обвешен,
Сопротивляется бунтарь,
Весь яд смеющихся черешен
Засыпав бару в инвентарь.
* * *
Любовью лечатся от зноя,
И города, подъяв шатры,
Как будто бегают в ночное,
Скребя антеннами миры.
Как бы живущий изнутри нищ,
Но от страшилок нам даны:
Наукоемкость наших игрищ
И роды в тулове страны,
Тоска о храмовом эксперте
И вдохновенный взлет навзрыд,
Где в моделированье смерти
Избыт всеобщий быт обид.
Но, скорби все ж не изведя тем,
В дитяти просятся миры -
Сквозь гнев пророческих бредятин -
На свет проигранной игры.
* * *
Дворы выказывают норов
Толкучкой вышептанной черни,
Накапав красных светофоров
В чернила улицы вечерней.
И, в сад дочерний обособясь,
Строчат посланье для потомков.
Мчит самопишущий автобус,
Медовым жаром ветви скомкав.
И небо - почва для сонета,
И сад - взращенный отсвет сайта,
Продетый в гомон Интернета,
Где зряшно кличут адресата.
О, не тоскуй о том, дрожа весь
Тщеславьем вышколенных желез!
Удорожился, унижаясь,
За то, что в звездное драже лез.
И жар горячий - дар убогий,
Раз боги скупы и грядущим,
Где мертвый свет физиологий -
Лишь скорбь, торгующая сущим.
* * *
Лежебоко спит пространство,
Город чувствуя в хвосте,
Где мышкует поздний транспорт,
Ковыряясь в темноте.
Будто стукается цепь там,
И от моря скрытый свет.
Человеческий рецептор
В глушь вселенскую продет.
Все мечтают о свободе,
Все глядят событьям в рот,
Во саду ли, в огороде
Наше честное живет,
Наш рассказ, что так нам не дан,
Наше счастье про запас...
Все равно и наш Ган-Эден
Состоится лишь без нас,
Где скользит по тихим водам
Наша жизнь не по годам -
Вечный прок, что нам не додан,
Быстрый свет, что выдан нам.
* * *
Наевшись с моря всякой дряни,
Дома опухли в темноте,
И водит темень пятернями,
Чтоб убедиться в правоте -
Тот берег? Тот ли мир? И тот ли
Век, где и сад без лап ослаб,
Где двор во тьме словоохотлив
И телевизор цедит храп?
Торшерны улицы. Теряли
Мы сами тапки в ночь, где нимб
Над морем плыл, и матерьялен
Был каждый, выполненный с ним.
И мы там бегали, конечно,
Бросались в бездны головой,
Толкались в общие скворечни,
И, безутешно дыбясь: “Мне что?”,
Поспешно ждали вести внешней
Во тьме кромешно-вековой.
* * *
Остывший день едва фурычит
Далеким брехом автострад,
И чересчур голографичен
Из призмы выскочивший сад.
Через ограду мокро свешен
И на асфальт налип на всхлип,
Как бы раскаченных скворешен,
Скрипя, досматривает клип.
А эвкалипт молчит недаром, -
Попробуй в бездне уличи,
Где в темень шастают радаром
Аллей фонарные лучи.
И в бездну липкую легко пасть,
Где шум дождя ушей лишен,
И так просвечивает пропасть,
Что сам ты в небе голышом.
* * *
Летний вечер. Отрывистый ритм
Тишины, где в изнанке двора
Перекидывается ивритом,
Как мячом в темноте, детвора.
И с ладошных шлепков хорошо пей
Эту тишь, где с балконных куртин
Пылью угольной сыпется шепот
Из разинутых на ночь квартир -
На, казалось бы, город мертвых
Среди улиц в плацкартных снах
Прямо в прозелень теннисных кортов,
Заблудившихся в трех соснах.
И с несбыточным “Еду, еду..!”
Так и хлещет в сухой асфальт
Из окна моего соседа,
На дисплее раскрытый, файл.
* * *
И некий был вечер, и двор был по-банному вдруг размягчен,
Где, будто отшлепанный, воздух имел загасающий ритм,
И в нем перекидывались, будто невзрослым мячом,
Еле фиксируемым в темноте ивритом.
Тысячу лет я проспал и отдраил всхлипнувший ржаво люк
В месте, где нужно всплыть в отнерестившихся батискафах.
Слышу чужбинных стойбищ внучатый какой-то звук,
Полузнакомых цветов слишком дочерний запах.
В новом живешь мгновенно - в прошлое лишь ходок.
А в этот цветущий док, в ночной терминал потомка,
Вкатывают батискаф, пришвартованный за стебелек,
И говорят, что жизнь - временная поломка.
Кто говорит? - никто. Кто отвечает? - некто
Из чепухи одежек вечно родных мытарств.
Греет красной луны тикающий рефлектор
Женственную спину выкупавшихся государств.
* * *
Как фонарь подбежал к подъезду, -
Из опущенных вниз ресниц
Рассмотреть попытался бездну
В корневищах жилых грибниц.
Не стращай дураков химерой, -
Островная твоя игра -
Освещенною сферой сквера
Травянистого вглубь двора
Говорить, что мы тоже остров,
Отшвартованный вглубь и ввысь,
Где, от люстр раскачавшись, остро
Тишь прозванивает, и зажглись -
Окна - будто на нерест званы
И пришли, не проспав живых,
И пространства полны, как ванны
Сладко выкупавшихся мостовых.
Потому и луны рефлектор
Греет женскую спину страны,
Если вдруг и завис в той игре кто,
Тотчас выйдет из-за спины -
Зданья. То-то и воздух банный,
И в махровой грустит чалме,
Серых крыш проплывают тюрбаны
Через ночь в чумовом челне.
* * *
|
“В этой маленькой корзинке
Есть помада и духи,
Ленты, кружева, ботинки...”
|
Небо густо колобродит,
Распуская звездный блеф,
Но и мы там, блажью родин
В неком ярусе засев,
Встряли в мощный планетарий,
Тьмы размазываем грим,
В ложе пляжа пролетая,
На иврите говорим,
Торим путь заране вздорный,
Бровью выпукло поем
В этой узенькой гримерной,
Бегло выданной на съем.
Сыпешь в чудную лафу яд,
Море дует с потолка,
Человек вовсю блефует, -
Он дрейфует свысока.
Счастлив горький обыватель,
Гущу жизни расплескав. -
Так и пялится Создатель,
Запаявшись в батискаф!
* * *
Вся эта ночь - волшебный луг,
Где камни облиты узваром,
Где, лунный кушая мундштук,
Дымящим мраком сад измаран.
Где дом сопит, жуя листву,
И, сняв дверей полуботинки,
Подъездом бегает в траву,
Роняя по двору косынки.
Цикады ночь боготворят,
Сося зеленое парное,
И, так как в сторону прибоя
Запущен времени снаряд, -
Проигнорируем земное.
* * *
Я сад пролистал в тесноте, толчее, толкотне
В какой-то его локтевой, в темноте, волоките,
Гремя фонарем, запыхавшимся в самом хвосте
Аллеи, уткнувшейся шепотом в сброшенный китель
Неспешных светящихся орденоносных оград,
Развешенных в листьях, чтоб сохнуть стремглав до потопа
И помнить о холоде выданных как-то наград,
О шорохе, порохе, пехе геройского пота,
Трусливого паха раскаяний в ноженьки клятв,
Обутых в такие кусачие в спешке обноски,
Что можно побиться сейчас у оград об заклад,
Что бегство в грядущее - той беготни отголоски
Со скарбом пожитков, наскрябанных в той толкотне,
Где сад запыхавшийся грохнулся в куст - и лежи так
В аллее, с ее погремушкою в самом хвосте,
Листвой отлупив героический свой пережиток.
* * *
Цедит сад из недр прохладу,
Сквозняком на свет ведом.
Закадычную цикаду
Держит он за кадыком,
Чтоб светилось и сверчало,
Чтобы пелось, как сплелось,
Чтобы небо осерчало
К тем, в ком сжата костью злость,
Чтобы в лиственном, нагорном,
Городском или морском
Было прибывшим просторно,
Ставши убывшим теплом.
За обид грядущих жатвы!
За былых побед огонь! -
Разожми кулак зажатый,
Ибо светится ладонь.
Окна в сад
Я комнату прокуренную вывел
За ручку в сад полуночный, а там,
Надвинувший изнаночный свой выверт
К моим щекам, он бегал по кустам,
Мучнистую вытаптывая отмель,
И городил взъерошенный газон.
“Ах, душно дышится ли, думается плотно ль? “ -
Он спрашивал. Он розой-егозой
Царапал ветвь. - “Ведь это - верфь. Согласен? -
Отплытий ждем”. И ухал с опахал
Нервозных пальм или других орясин.
Бухтел и бухал. И благоухал.
Я не любитель мазать рот елеем
Пред тем, как вскрыть надушенный кингстон.
А комната носилась по аллеям
И приседала светом под кустом.
* * *
Ни ветерка. Безвздошный сумрак
Прилип к лицу, как накомарник,
И город, выключив подфарник,
В ночи - разломанный приемник.
И облит потный моря облик
Недвижимыми облаками,
И бара выскочивший зяблик
Спитыми перьями бликует.
О чем блефуют наши судьбы,
Моря, торгточки, парки, страны? -
Все наши смерти ради свадьбы
Уже настраивают струны.
И дышит в нас уже не астма,
Отталкивая накомарник,
И сердце холодит невеста,
Маня в глубокий накопитель.
* * *
Летний вечер. Духота.
И твоя там лепта тоже.
Сада мертвая лапта
Разбежалась, пятна множа.
И в окошке нараспах,
Задыхаясь верхоглядством,
Слышишь чих уснувших птах
С неким докторским злорадством.
И прикладывай к стране
Сердце в чине стетоскопа. -
Моря дрыганье во сне,
Гор галопные притопы.
Ибо влито с верхотур
В суете крахмальной быта -
Холодок акупунктур,
Сухость спешки Айболита.
И в строжайшей духоте,
В доброте, где носишь лепту,
Очень страшно не хотеть
Жить по этому рецепту.
* * *
Полночный сад в покашливаньях общих,
За гулкой паутиною кулис,
Как будто задремавший постановщик
Над лампою залиственной завис
И крикнуть силится помрежу. А Прокофий
С безумным сновиденьем в голове
И сам уж слег в давно остывший кофий,
Стекающий по обмершей листве.
Кто строил роль: “Per aspera ad astra”
В расчете на галерочный галдеж,
Где тишина с коричневых пилястров
И аспида под каждой пальмой ждешь?
Змеится лист: “Вы здесь ли, ханаане?” -
А где же мы? Душа наклонена
В простуженную пропасть для чиханий
И смотрит со сценического дна.
Как брякнуть о любви своей дочерней,
Где аспид этот наш парламентер,
И слишком сладок опыт наших терний? -
Что жизнь? - Порепетировал - и стер
А вот в руках гудит напрасный тремор,
Еще чуть-чуть - и в небо ход прорыт,
И все живет, прокашливая тенор,
Звезда звезде о том и говорит.
* * *
Яффа - пуговица с тремпа,
Отлетающая в ночь.
(Или жить - так сбиться с темпа?
Опоздал? - так смерть просрочь!)
Вся звенит от сочных ампул,
В море пролитых на треть.
Нам нужна такая лампа,
Чтобы вечность просмотреть.
Чтобы выяснить, кто умер,
Глазом в рухляди загас,
Где звучит вселенский зуммер,
Лично требующий нас.
* * *
В животе у морей угасает
Солнце сглоченной запятой,
Запитой темнотой касаний
По окраинам неба с водой.
И в контактах такого типа -
Словно рыбьей спины изгиб -
То ли липких побегов липа,
То ли честный заплыв навсхлип.
Среди пробы прибойных арий,
Разбазарив про жизни дрожь,
Записали и нас в глоссарий,
Голосящий, как ты уйдешь.
А за что? - втихаря лишь мыслю
И, скорей, на повтор дрожу,
Словно зрительно тьму окислю
Словно ритмом волны отслежу.
Будто ужас пучин полезен,
Словно дрожный рефлекс поденн,
И, когда мы туда полезем, -
С этим ритмом волн и пойдем.
* * *
Вообразив, что материк,
Струится ночь – мощней и терпче.
К ней сад обиженно приник,
Но сам беспомощно матерчат.
В нем – все из нити. Распустить
И наши вдохи – не проблема,
И наши судьбы перешить
Для иностранного Эдема.
Наивен рай и скучен ад,
Где сада вышитая ветошь,
Где так стволы с шитьем стоят:
Прими, попользуйся! – О, нет уж!
На этом ткачестве мольбы,
На этом качестве смиренья
Мы выцыганим у судьбы
Одну лишь видимость решенья.*
* * *
Словно в муке испаренья,
Фонари - слезой в печи,
Улиц узкое куренье
Коридорами в ночи.
Коридорами пространства,
Где повылезли на свет -
Площадь, кухонное пьянство,
Страшный сада туалет.
Что тут - рай? бардак ли? пропасть?
Угощенье в пытке сном?
Олеандрову двуокись
Цедим в солоне ночном,
Где, очки на лбы напялив,
Лавки лыбятся в шербет...
Да, погибнем - это алеф.
Мы вернемся - это бет.
Море издали скандалит,
И нельзя нас победить,
И песок в сандали налит -
На асфальте наследить!
* * *
Опасная пора. Вечерняя страна,
Как чуткая струна и мокнущая рана,
Как будто ель на нас наклонена,
Грустя из великанского реглана.
Но это - несомненно перебор,
И мир вокруг с тобой словоохотлив,
Переминаясь, бегает прибой,
И пальм разбег нахраписто отчетлив.
Все это - лишь привычка трогать то,
К чему привык прилипчивою кожей,
И в плошки бездны море разлито -
Хлебать попроще то, что подороже.
И эта наклонившаяся ель -
Фантом, который вышепчет: Привстань-ка,
Освободи на время карусель
Вращающихся стран, тепла сглотнувший гжель! -
Страшенная эдиповская нянька.
* * *
Цедит сад из недр прохладу,
Сквозняком на свет ведом,
Закадычную цикаду
Держит он за кадыком,
Чтоб сверчало и светилось,
Чтобы в хаосе дорог
Этот сада наутилус
Нас от бездны уволок.
И, пока пою, не хрипну
И хожу во тьму плечом,
Липну жадно к эвкалипту
И рычу в ночи ручьем,
Где в кустах клубится аспид,
В небе звезды верещат,
Насмерть жив, а гибнешь на свет,
До смешного ад дощат!
* * *
Дугообразно город виснет,
С дежурным светом на корме
Он как бы в ночь от суши выслан,
Где море фыркает во тьме.
И, впав серьезно в оборонку,
Холмы грозят про абордаж. -
Вот-вот и бросится вдогонку
За пеной отщепенец-пляж.
А ночь и в шторме не без шарма.
Меняя в лавочках латынь,
Мы видим с кромки спец. плацдарма
Вовне залысины пустынь.
И по квартирам тоже виснем,
Дугообразный фронт браня,
Где, фонарей хватая бистли,
Гуляет сушей матросня.
Нас ворожит прибоя пена,
И за спиной такой объем,
Что все живет военнопленно
Над сушей, выданной под съем.
* * *
Земля и море дуют разно,
Над пляжем холодно сойдясь.
И вправду ночь шарообразна.
Ей суша - только коновязь,
Где улиц брошены поводья.
На мелководье площадей
Шныряет честное отродье
Приличных к вечеру людей.
И ходят крыши перекосом
От распотевшихся реклам,
И берег в даль куда-то всосан,
Неприспособленный к углам.
И волн подвешены барашки,
По небесам спускаясь вниз,
Во тьме лишь пальмы для отмашки
Туда, куда не нужно виз.
Ночная набережная
Душный вечер скисает, свисает
С листьев отжатой темнотой,
Словно розлитый в голоса йод
Носит берег и плещет настой.
И расплесканы баров крабы,
Закусившие дольки дынь,
И таращат глаза завлабы
На обугленных их рабынь.
И цветочники пряно-люты,
Как прилипчива мера сна,
Где вольны лилипутам путы,
Где навырост судьба дана.
Пей, что хочешь, где Зевсов нетель
Увезет и тебя, семит.
Мальчуково-махровый ветер
Нети сладостных осеменит.
Но, снимая вспотевший китель
Азиатско-синдбадских снов,
Погляжу на Тебя, Спаситель,
Промысловящий рыболов.
Ибо слово в стране Гусейна -
Окислитель из бара пить,
Постесняется давний сейнер
На свету до сластен доплыть.
* * *
Ночное море посети же:
А пляж во тьме - как снег без лыж.
И будто в щечках пассатижей
Застыла проволочно тишь,
Где кончик гибельно обломлен,
Но изогнулся - и висит,
Меж тем у пальмы что-то в комле
Слоновым насморком басит.
И колбасит луна над нами,
Представив нас издалека
Пожизненными рыбаками,
Идущими сквозь облака.
Она сама там, по-уродски
Крадясь тайком, на льготный клев
Спешит, расталкивая клецки
Разваренные облаков.
Вся беготня - в пределе квоты,
Пыл недоделок - впопыхах.
Почти навязанная льгота -
Продолжить бегство в облаках.
Продолжить действие облыжно,
Беспомощно, сквозь не могу! -
Сначала пляж - скользнуть безлыжно,
Потом - по облаку, в снегу.
* * *
Луна огромной каменюгой
Заброшена на небеса,
Расхоже признаками Юга
Мерцает пляжа полоса.
И парк, что наодеколонен
Дежурной розой - весь курзал,
Где вновь мы перезахороним
Любви привычный ритуал,
Где в жалости, от света щелясь,
С листвою лижется фонарь, -
Сей плач из куперовых желез
В сердечный гром укалендарь.
Шамань шампанским или колой
Пузырчато глаза распяль,
Пяль над глаголом полуголым
Темновишневую печаль.
С чего же ритм сердцебиенья,
Прибоя ход и смена лун
Так сходны с гулом погребенья, -
И ты не спрашиваешь, лгун?
Сияет мрамора известка,
И на коленях бездна спит,
Чтоб слаще ерзающим в блестках
Душить продленный суицид.
Сумерки в комнате
Стремительно вечер идет мимо окон,
И комната, в кокон одета стремглав,
К балкону уселась обиженным боком
И молча уставилась лампой на шкаф.
На чем сфокусирован жизни хрусталик? -
На частном, но общем, и более чем.
Компьютер почти что в потемках истаял.
Ему на безлюдье не страшно совсем.
И лезет извне, шевеля занавеску,
Какая-то тварь из растительных масс.
Не совестно жить. Только ноет словесно.
Не в частной. Но общей. И более нас.
* * *
Это утра подзорное право -
Разглядеть из бульваров моря.
Как же море живет кучеряво!
Но ставок его - это застава
Нашей убыли, вслух говоря, -
Тех грядущих побегов с поклева.
Чем ты занят? Прибоем? - Живи!
Утро тянется. Катится слово.
Все для нашей отлучки готово,
И нельзя отдышаться в любви.
Виснет с ветки взъерошенно птица,
Несогласная “кола” шипит,
И чужая родная девица
Каблучками казнит, так что мнится,
Будто еле твой опыт отпит.
Там, где каждый предмет - наказанье,
Указанье на новую казнь,
И мучительны все прикасанья,
Этот в розницу бред провожанья,
Кучерявая водобоязнь.
Утро
Одутловатый кипяток,
Толстея, сглатывает чайник,
И дверь привстала на носок,
Покачиваясь, - не свеча ли
Колышется от солнца в глубь
Нескладно выспавшейся кухни? -
Забудь, не мудрствуй и пригубь
Из чашки тишь. Чего на слух нет,
Того не выловить с губы,
Чье счастье - мука да истома.
О, Боже, от какой судьбы
Бежим! - все головы из дома!
Из быта - вон, от боли - вне,
С кровати - прочь! От неги - напрочь!
К работе, к тетке-толкотне,
На солнце страшное - гора с плеч!
* * *
Все - безлюдье. Лишь море сопит,
Отмечая бессчетные будни.
Пополудни кентавр пропылит
Под окном, но куда беспробудней
Спит на выселках ареопаг,
В нервных тряпках бестрепетно замер
Сей сходняк задавал и стиляг
И не понял, что он уже мрамор.
Где-то возится потный Персей,
Над чужими персями радея,
Отскочив от родни на парсек, -
Да и есть ли она, Иудея?
Может, мерное наше “тик-так”,
Что сосут при одышке прибоя, -
Прославление спящих Итак,
Не дождавшихся с моря плейбоя?
Ибо рабство - а равно и быт -
Нам от страстной пропажи полезно, -
Словно винт архимедов скрипит,
Добывая текучую бездну.
Не стучи, селадон Посейдон. -
Вся Европа на время потопа
На ракушечный села амвон
Виноградною жопой Эзопа.
* * *
Там пляски в масках, там чума,
Там спален жадные восторги,
И, чтобы не сойти с ума,
Там накануне казни - торги.
Там под подушкою кинжал,
Свеча - в листве, а, в пику папству,
Едва лишь в зеркало вбежал,
Как провалился туркам в рабство.
Но светом через решето
Темниц - до Джоуля и Ленца! -
По щиколотку залито
Флуоресценцией Флоренций
Движенье снова в отчий дом
По лугу замшевому с лонжей
Всех злоключений. - С неба гром,
Где Управдом лавровельможной
Поющей свитой окружен, -
И пить нельзя - а, вот ведь, надо! -
И Борджий пламенный боржом
Влетает в кубок ради яда.
* * *
Закат покашливает сухо,
По волнам пламя разбазарив.
Темнеет как-то вислоухо
Даль, загрустив над сменой зарев.
И тянет бороду и тени
Среди растений променада.
О пользе поздних нехотений
Сверчит закатная рулада.
А нам-то что в младые годы
Предпенсионного порядка,
Глядя в малиновые воды,
На высь покуривая сладко,
Где колупают сумрак вязкий
От скуки пальмы, далям в бельма
Рядком уткнувшись для острастки
Оснасткой муки корабельной,
Где суша - вся снованье палуб,
В которых сел фонарный иней,
И марш отплытий свежих пагуб
Темнеет выше ватерлиний,
И, сквозняком пространство щуря,
Мы временную вязкость взыщем,
Где шорох донных голотурий
Уже поющим слышен днищем.
* * *
Градуирован печально
Сада лунный позвоночник.
Он выстанывает песню,
В рот набравши океан,
Там, где возится под пальмой
Жизни пристальный сверхсрочник
И рассеянный ровесник
Неотчетливейших стран.
Ловко пользуясь кредиткой,
Поим девушек из склянок,
Водим “шкоды” под микитки
Не очнувшихся дорог,
И, глаза чужих беглянок
На витринах неба выткав,
На веселый спозаранок
Вводим в дом наискосок.
Полюбили эти нити,
Пляжа ношеные боты,
Этих тетей тити-мити,
Сада плачущий канкан.
Время штопая работой,
Из соломинки событий
В каботажный час охоты
Пьем громоздкий океан.
* * *
Цветущий мрак аллеями повытек.
И, что кипу напяливший Парис,
Приняв луну за чудный спазмолитик,
Взмолился о пощаде кипарис.
Ах, все цветет, все катит в темень жар свой
И тычет финик, мая телеса.
Войди в листву, плодись и размножайся,
И ужасайся, - те ли встряли в сад?
Мы тоже этой выгоды не минем,
Где хищный сад с листвой, от влаг босой,
Любовью терпкой перевитаминен
И куперовой брызгает росой.
Цветение и в нас течет по жилам,
И страшно расплодиться во сто крат,
И рвет луну с небес холодным жиром
Над спазмой покривившихся оград.
Контрамарка
1
Имея парк со всех сторон
Набитый тьмой столпотворенья,
На босо тело окружен
В пальто большого удивленья.
Разлиновав по столько граф
Аллей в зачитанный папирус,
Топографически не прав -
Забыл, где жил. Застыл на вырост.
Условно выучил, где дом.
Держал фонарь над странной кожей,
Ища себя в себе самом. -
На босу жизнь внезапно прожил.
Оставил только паз для глаз -
В лице ли, в темени вот этой...
А кто кому когда воздаст,
Пальтошно пользуясь планетой?
2
И мы слетали в гардероб,
Тушуясь парковой обновой,
И в пальмах дергали за строп,
Тряся бирюльки номерковы.
Попав единожды в рукав,
Все выходили, звезды шаря,
В одной из глав, в одной из граф,
В щепотку гукая-гутаря,
Откалендаря нужный век,
Программку умершую скомкав,
Сутуло чувствуя ночлег
И скуку в спальне для потомков.
3
Десятый театр отсмотрев,
Десантный хлястик взяв для рая,
Среди халяв и прочих дев,
Им ручки вчуже согревая,
Скоропостижно воплощен,
Дышал под кинокипарисом
Где сон носил на свой фасон,
Как вариант не быть Борисом, -
Как пробный замысел - смотри сам! -
Бобом, фасолью рыжих сой,
Летучей мыслью, жрущей финик.
Когда бы видел Режиссер
Все маски в дебрях поликлиник!
* * *
Сквозь улицу, цепко теряя
Куртины цветочных тирад,
Опробовав путь негодяя,
К окну подбирается сад.
А в доме все искренне немо
И все - затаив антраша.
Но общность цветочной проблемы
И нам неподъемно решать,
Где, на подоконнике сидя,
Вовне развалилось окно,
Чтоб сад в земляничной обиде
Ему обустроил кино -
Дышать на последнем сеансе
И пялиться в дымный экран,
Где гулом цветочных экспансий
Обвязаны головы стран,
Вдыхающих выданный заатар
В киношной неправде Земли.
И моря большой резонатор
Бухтит, распухая, вдали.
И в куреве кашельных кресел
Закадровой истины сыть.
И Божьей, и дикторской спеси
Почти невозможно простить.
* * *
Переходя в чужие сны,
Идет луна от дома к дому.
И мы ей тоже не верны,
Умея плавать по-другому,
Влетать навзрыд в подсобный бар,
Топтать за полночь перхоть сада
И ставить звездный самовар
На пляж морского променада.
Ладони чуждые листать
И там, запутавшись в одежке,
О глупой правде голодать,
На общей царствуя кормежке. -
Хотеть, без устали хотеть,
Взахлеб от радостного страха!
И покидала нашу клеть,
Вдоль пляжа выпорхнув, рубаха.
Всю ночь молочные трусы
Любви шакалили по-щеньи,
И нежность сыпалась в усы,
Кривясь от Божьего прощенья.
* * *
Егозим, в сердцах елозим
И в отчаянье грозим,
Будто не религиозен
Хор воинственных разинь.
Ибо надо проиграться,
И шальной поступков труд -
Список самоаннотаций
Перед тем, как нас прочтут.
Хоть и в книгах наших - фиги,
Враки просьб, сует хвосты,
Но просты беды интриги,
По следам любви простыв.
* * *
В пол-уха спит хитрющий сад,
Пневматик местных адриатик,
Бубня, что ветви в небеса
С листвы искрят электростатик.
Их тихо ветер материт,
Иль дождь, наклевываясь в кронах,
Там шелкопрядов мастерит,
Потея в лиственных микронах.
Что вечность? - в сущности, среда.
На дверцу личного запри даль,
Где до седьмых колен стыда
Чужда нам лидерская придурь.
Чтоб, гнев мешая с тем стыдом
И сад, где прежде след нашел свой,
Входить легко в Хозяйский Дом,
Пьянея от амикошонства.
* * *
Размечтавшись на планете,
У которой - в море бас,
Глаз лазоревой мечети
Точно миру входит в паз.
Видит груду материала
Отработанных руин -
Шук с блохастым одеялом,
Петушиный лай витрин,
Скуку банковского полдня,
Рабство дизельных потуг,
Сходни мылкого сегодня
В берегах коровьих рук.
Наши корчи, наши драмы,
Нашу, в общем, чепуху
В чешуе оконной рамы,
Взятой к небу за стреху,
Ибо рыба - тоже птица,
Извертевшаяся вкось,
Ибо заново родиться -
Это выжить на авось.
Ибо море пьется ходко,
Что и время - грудью нас,
Где подзорная щекотка
Увлажняет мертвый глаз.
* * *
За каждый каменный пустяк,
Оставшись злющим и в миноре,
Температуря кое-как,
В морской пыли дерется море.
Гамак продавливает свой,
В раскачке пенистых ячеек
В колене валкою ногой
Пинает пляжный перешеек.
Поокеанствуй! – все мы тут!
И каждый выкрикнувший: «Здесь я!»
Из бездны спрыгнул на батут
В скульптурный бой за равновесье,
За равноденствие всех трат
В конце борьбы – авансом там он
Волною, выпрыгнувшей над,
Спиною к падающим ямам.
Неотторжимо суша спит,
Сбирая в раковины бульки,
И вечность мальчикам слюнит
Бирюльки звезд в ничейной люльке.*
* * *
1
Эта мысль, будто дождь по-над городом пыльно висит.
Эта мысль - о себе, о тебе и о тысяче схожих,
Коих целая прорва, - как воздух в жару парусит
И волнует нагретых домов искажаемый кожух.
Словно - вот, телевизор включили, а пальмы рябят
Или горы дробятся, где прыгают в камни селенья,
Или сотни обид отчужденно, как сонмы опят,
Опиат ностальгии сосут, а каменья хранят для соленья
Тех привычек и клятв, для которых не должен никто
Признаваться в любви, осязаемой в пальцах некроза,
И фантомной занозой в охрипшее горло взято
То, что стало прозрачного камня насупленной позой,
Целлюлозною далью, где голос покоится наш,
Словно дождь, словно зной, пропадая над синью стрекозьей,
Взбаламутившей рынок и столь газированный пляж,
Что ты сузил гортань, будто целую жизнь отморозил
В этот зной безнадзорный, где тело в песке отлежал,
Анонимное сердце носил по случайным газонам,
Словно время, и правда, огромный и пляжный лежак,
На котором проплыть между небом и камнем луженым.
2
Я еще заведу эту песню, которую сплю,
Заведу за плетень городов, что жарой проперчены,
За которым и я золотушною цепью пылю
По горам на автобусе, - кот, безнадежно ученый.
Неужели, действительно, сердце - большой антрекот
Из влюбленного, дикого, просто дичайшего мяса
Отболевших цикут, отсмеявшихся хрипло щедрот,
Чей цукат витаминный - остатняя горькая масса?
Неужели и в храм вводит жертву несущих левит
Лишь затем, чтобы грозные, емкорастущие недра
Огласить бы кошачьей мурой поименной любви
Или зряшным прозреньем над кромкой запекшейся цедры?
Ибо прямо с пюпитра отскребаны клочья щедрот,
И молитвой душа пресмыкается - хочешь, и вытру
Свой кошачий, влюбленный, вполне окровавленный рот? -
И смолкает - услышать миров самопальную цитру.
Ибо цитра и цедра - вот все, что нам в мире дано.
Эти горечь и сласть из домашних когтей аутизма,
Раздирающих яви рябое кино и рядно
По экрану, где сызнова лично отсутствие вызнал.
* * *
Зажмурившись, идет по крышам дождь.
Хромает зной в слезах витринных скабрез.
Вдохнув из моря, зрение утолщь,
Чтоб удержать домов размякший в желтом абрис.
Чтоб сохранить его поденный клип,
Навсхлип опененный, зашорканный на шорох,
Где клееный бетоном эвкалипт
Захолонул цыплячьи камни в шпорах.
Когтятся будни, носится душа,
Порастопырив душу в толщах липких.
То дверь разинута, а то любви парша,
То море дальнее дежурит в синих цыпках –
А все левша. И что ни клип, то шаг,
Захолонувший миг, жующий плоть ущербца.
То зной навсхлип, то дождик натощак
И в оспах камни с дырочкой для сердца.
Ах, не о том берут с утра свирель,
Клюют сирень обиженные тени,
И квакает средь камня акварель,
И к морю прыгает через домов плетенье.
* * *
Чем стращать в богобоязни?
Бьет прибой об материк,
Тьма неправды передразнит,
Да звезда обматерит.
Ходят пальмы, разномастны,
Но кричат из темноты:
“Мы невместны, не согласны.
Но поместишься и ты”.
Отсидевший копчик, ропщет
Бар, а пьет с тобой, вась-вась.
В схему сетований общих
И твоя нуда пришлась.
Даром смысл из вещи вытек,
Как вся жизнь из темноты,
Где законы строгих гитик
Вероятностью грешны,
Кои полусоблюдая,
Сплошь творя перерасчет,
Наша вечность молодая
Не закончилась еще.
Ну так пой про неустройку,
О надзвездной цели ври,
Ибо жен кладут на койку,
Ибо льнут в календари.
* * *
Перепончато шастают лары,
Финик щупая на поклев,
И расплесканы резервуары
Переполненных тьмой дворов.
Словно зуб, утонувший в шуарме,
Свет витринный роняет жир.
Как живешь в раскаленной псарне,
В банной, царской, банановой лжи?
В этой ванне, обитой байкой
Кипарисно-ирисных тин,
В среднем ухе с морскою байкой,
С поздней свинкой придя в карантин?
Оттого и в подлобье гулко,
Словно мышь за десной сидит,
И средь пальм и олив снегурка
Мелкотравчато ерундит.
То белеющее - просто блеет,
И балдеет сама чума,
Мавзолея в мозгу, болеет,
Размягчившись, мечети чалма.
Не ссылайся на возраст банный,
Эта юная кожа страны,
Сионизм расплескав икебанный,
Заползает судьбе в штаны.
Приголубь меня, не-Гранада,
Разбинтуй на свету телебинт,
Там, где летная мышь променада
Ельник пальмовый теребит.
Тель-Авив спросонок
С утра на вечность не пригодный,
Еще вызевывая сны,
Дивится подлинности водной,
Свисая с вешалки страны.
Как будто собран из окраин,
Вне всяких таин, в неглиже,
Махров, халатен, неприкаян -
И чистит зуб от Фаберже.
Спешит первичный богомолец,
Хмырь отчиняет жалюзи...
Мы все приспешники околиц
С идеей жизни на мази.
И мирового океана
Не устрашает толкотня.
И у меня есть эта ванна
И служб халатная родня.
И манну зноя хапни ловко,
И завтракай без дураков,
Войдя в кибуцную столовку
Пленарно заспанных веков.
Из львиных роз ли рык исторгнут,
Чтоб горлу поперек попрек,
Где стен белесых пьется йогурт
И птичий слышат невдомек?
Дорога к югу
Бежит шоссе. Горячая среда
Гнобит автомобильную отару,
Но жизнь пока - еще полубеда,
Хотя от блеска лопаются фары.
И горб шоссе залез за воротник
Небес, в которых лопнул ветхий вырез,
Чтоб, из овечьих выбравшись интриг,
Кто несся в даль, тот первым там и вылез,
Запнувшись о наземный светофор
У плавких дюн и в метре от пустыни,
Заклеил фары тенью синих шор,
В Ашдод влетел - и вечность отволынил.
Где горло ест отлаженная высь
И на асфальт взирает, подбоченясь,
И море пьет подсобный антифриз,
С чужой горой играя в крупный теннис.
Нам по сердцу такая беготня,
Чтобы, сойдя задохшимся на марше,
Выхватывать каштаны из огня
И мячик подавать для самых старших.
* * *
Стремительно обваливаясь вниз
И газируя лопнувшую впалость,
Волна шипит на каменный карниз,
Куда вскочить стократно собиралась.
И в головокруженье глубины,
Кипящей ходуном у кромки камня,
Зеленый и морской гемоглобин
Мотается, шипя нам: С першим травня!
Объевшись океанской беленой
Так, что в зубах у вечности оскома,
Лохматый здоровеющий больной
Кричит на нас: Здесь я живу исконно!
В пижамах века люди собрались. -
И кто кого в больничке водит за нос?
И пишется больным в недобрый лист
Анамнез, что из глуби всходит зараз.
И города, готовые на снос,
Хлебают пляжем пенную баланду,
И смотрит смертным Ухо-Горло-Нос
В смеющиеся плачущие гланды.
* * *
Я встал и гляжу молодцом
В окно на умытых прохожих.
А город с казенным лицом
Угорбился крышами в кожух.
И зря барабанящий зной
Автобусам крутит педали
По улице невыездной
В белесые хриплые дали.
Пылится морская вода,
За дюной пустыня таится. -
Мы сбудемся только тогда,
Когда нам все это приснится.
И, главные лица во сне,
Мы встанем, беспамятно зрячи,
В чудной ненаглядной стране
И прошлой судьбою заплачем.
Сумерки
Все – в ожидании дождя,
Что невозможен по сезону.
Изображая нам ремзону,
Поверх листвы нагородя,
Толпится парк побитых крыш,
Мерцают погнутые окна,
Играя в детского Патрокла,
Пыхтит автобус-коротыш.
Но все пронизывает прокна –
Любви, потери главных лиц,
Где сущность сущего не впрок нам –
Лишь поиск в ужасе границ.
И местный скиф Купат-Холима,
Вообразив, что он не сниф,
Заснув и вечность пояснив,
Решил, что жизнь преодолима,
Сопя безлюдию в рукав –
Вот тут он, в самом деле, прав.
* * *
Выходя, скорбеть помешкай, –
То ли – полночь, то ли – ад,
Белой курицей насмешки
Раскудахтан олеандр.
Вот и скорбь, куда мы клоним, –
Лишь цветочная пыльца.
Густо проодеколонен
Парк, спешащий на ловца.
Терпче ярость в интроверте,
Плоти путанее нить. –
Духовитость нашей смерти
Только жизнью объяснить.
* * *
Распутывая путаницу троп
И тут же понимая – бесполезно,
Шуршит сквозняк. Фонарь же, мизантроп,
Очки втирает: За листвою бездна.
А мы не больно этим смущены,
Ее обжитым, в принципе, объемом,
На мелководье маленькой весны
Жилье случайное считаем личным домом,
Судьбою – будни и страну – страной.
Нам родиной и звать ее не надо.
И бездну, что проходим по прямой,
Воспринимаем путаницей сада.
Всему своя подсобная вина.
Она-то нас к свободе приучила,
Что бездна есть, судьба, страна, весна,
Что человек им всем первопричина.
* * *
Собрал тропинки, как лисят,
Вокруг – чаевничать свой «липтон» –
Фонарь, где тряпочно висят
Листы, что звались эвкалиптом.
Теперь не вспомнить, кто и где
Стоял здесь днем. – Все вперемешку.
Спит еж в удодовом гнезде,
Скамейка корчит белоснежку,
В кустах толпится пришлый слон,
Ослом крича эпизодично,
Шуршит листва в траве веслом,
И пахнет лаврово-гвоздично.
И мраморно белеет ствол, –
А чей? – не скажем, – был и замер,
Отколупав под звезды скол,
Застыл для звездных кинокамер.
Фонтан бетонный мглой в глаза
Пускает ворох мглы и пыли.
Мы были? – Да. Я – только за.
А вот ушли – и сразу сплыли.
* * *
Он сидел, словно плыл по окраине света,
Через кухню и ночь, глупо жизнь волоча,
Из прокрустовой пачки, хрустя сигаретой,
Доставал новый повод постичь и смолчать.
Комкал в спешке лицо, чтоб глазами очнуться,
Пил невкусную воду и трогал еду,
Мало верил в успех, собираясь разуться
И пристроить хоть на ночь надомно беду.
Не из мужества плесть дорогие решенья.
Эта личная ноша – с чужого плеча.
В мире можно постичь только дар утешенья,
Что всеобщее бремя, чья польза – ничья.
* * *
Восхищенно воду грея,
Мнет конфорка синий газ,
Будто хана и Гирея
Хитрый щурится указ.
И, шурша по днищу дратвой,
Сходу чувствуя права,
Закипает в муке ватной
Пузырькова татарва.
И на нас несутся орды –
В лошадиных мордах пар,
Конниц рыжие аккорды,
Шаровары на пожар.
Ради Господа Исуса
Мы пойдем на этот пир,
Пестрядь хищного улуса
Сном фарфора усыпим.
Отыграем бойню в бане,
Переманим диких в спорт,
Чтобы с нами на диване
Собеседовался черт.
Из державы чтобы вычесть
Вещевой кровавый срам,
В демократии язычеств
Страхом выпестуют храм.
* * *
Как бы взбесившийся санузел,
Распахнут моря дымный зев.
И мы спасались от иллюзий
И ели воздух нараспев.
Или песком чужого пляжа
Неслись, в любви боясь пропасть. –
На нас и зиждилась пропажа
Из нас, которых – только часть.
С какими цацкались любовно
И, напирая на баса,
Одной лишь волею надбровья
Струились эти небеса.
* * *
Снова шаги возвращаю оттуда, где взял.
Из одеял инфантильного страха пространства.
Волнам кусачим не я эту пропасть вменял.
Свитером воздуха не одевал горлопанство.
Вновь я про зимний и пагубно ветреный день.
Снова про море и ту анфиладу иллюзий,
Где оскребая о стены дождя дребедень,
Тащишь к седеющей музе расхристаный города узел.
Каждому хочется выкрикнуть: «Боже, поми…».
В смысле – «пойми». Только так, как мне пристально нужно.
Что же тот рай, если вечность всегда на помин?
Что же нам ад, если жизнь, что и речь, безоружна?
Вражеский свитер от ветра и боли надев,
С веком сражаться двусмысленно жадной любовью.
Море и небо даны впопыхах нараспев –
Трубчато время сосать, ощущая уже послесловье.
* * *
Избавив сердце от иллюзий
И сузив пенистый пейзаж,
Как зимний день, свиваясь в узел,
Волтузит выброшенный пляж.
И, прорезиненную пальму
Схватив, от спешного дождя
До Яффы дальней и дневальной
Несется, берег бередя.
А в ней полно таких реляций. –
И века рев, и моря зев
Под гром саднящих ингаляций
Скучнеют, нами преуспев.
В том донесении, размытом
И мокро пахнущим углем
Есть все – и то, как были мы там,
И то, как мы еще умрем.
* * *
Меняя пенье на сопенье
Спонтанно выпяченных вод,
Все Божее недоуменье
В нас каждой косточкой поет, –
Его усилье волевое –
Для сопряжения хрящей.
А море корчится от воя,
И не просчитан ход вещей.
И кораблям сбиваться с лоций,
А небесам – на читке дня.
Укройся свитером эмоций,
Где с детства пения возня.
Где в эти трубчатые ткани
За грани дует Интриган. –
Охрипшим свитером в органе
Любовно свищет ураган.
* * *
Мягкотело и бесшумно
Навалился дождь. – Исчез.
Словно в пальцах анашу мну –
Пустоту в губах небес.
Будто чувствуешь сквозь ногти:
И зерниста, и звонка.
Сад на вырост приготовьте
Вырастить из молока.
Оттолкнув коленкой стенку
Улицы, где гул носат,
Отдувает с листьев пенку
Невозможно детский сад.
Город горлинкой пробулькай,
Отсидевшись взаперти,
Ибо всем играть в бирюльки,
Чтобы заново расти.
Беготня в зимнюю ночь
1
Душа сбегает в ночь. Ей глупо
Смотреть в компьютер, мять кровать,
Торчать в окне, впадая в ступор,
И с кошкой мелочно страдать.
Бежит сквозь парк. А парк – не против,
Но разворашивает цвет,
Всю гущу насквозь обанкротив,
Как бы облаивая вслед.
Вдогонку мечет водный бисер, –
Оглядываешься: Сам свинья!
Попробуй, в этот бред влюбись им,
Где что ни лужа – полынья,
Где что ни куст – то сбоку хлястик
Оторванности, ветки рвань,
Свет фонаря жует свой пластик:
Не засти нам! Отстань! Я дрянь!
Все грязно. Дыбит ворс для форсу.
Забрызгано. Мерзит, морзит
Морзянкой мокрой… – Мчись и порскай!
Люблю тебя! – ты мой транзит!
2
И вот, вбежав на пляж, пылая,
Просунув щеки через лай,
Где сам прибой гудит от лая, –
Иной судьбы не пожелай.
Запомни все, где мчал транзитом
И кушал время ртом разинь, –
Ни на волос не искази там,
Ни черточки не передвинь, –
Ни пальм, ни ночь на волноломе,
Ни горной веры в миражи –
Ей тыщи лет там спать, кулеме, –
А ты не спи, дорасскажи –
Про дом, где гром обид занычь нам,
Про сад, как смерти антидот,
Откуда выбежал с поличным
Наличным, с нами идентичным. –
А то он тоже пропадет.
Влажная ночь
1
Как ночь влажна! Стеклянна и влажна.
Не так важна, но в ней весна просторна,
Где улицы подлунная лыжня
Лежмя идет, но спит высокогорно.
Надышанная звездная картечь
Несется вниз – потомков не привет ли?
Мостится космос поудобней лечь
Садам на растопыренные ветви.
Обляпанный цветами кое-как,
Бытует сад, – в конце концов, откуда
Судьбы повествовательный пустяк,
Стократно продублированный в чудо?
В каком опознавательском пылу
Найдут и нас потомки или предки,
Удерживая Землю за полу
От взлета с растопырившейся ветки?
Как ночь влажна! Как сад молчит в углу,
По-детски перешедший в однолетки.
2
Обляпанный цветами кое-как,
Бытует сад. По этому кочевью
И ты идешь, пугая сей бивак,
На общее собрание деревьев
И тех домов, что к саду подались,
И тех машин, что мчатся, сбоку целясь
Огнями то в скрипично быстрый лист,
То в ствол расщелистый, что спит, виолончелясь.
А что волынить? – нечего решать.
Ведь так же нерешительно потомки
С ничейным садом ночью корешат,
Где всюду неподъемные котомки –
Кустов и клумб в невнятице ветвей,
Где предок тоже сердце отморозил,
Отъябедав историей своей,
И кратенько залег в анабиозе.
Струи же, космос, полноценный свет
На весь тот мир, где сели по отсекам
Играть в лото, чинить велосипед
Иль притворяться сызмальства узбеком.
Что с веком деется, когда нас вовсе нет?
И что тот сад, где побыл человеком?
3
Как ночь влажна!
* * *
Проглоченным звуком уключин
Луну ублажает волна.
По жаберным щелям колючим
Под тучей шныряет луна.
И отсвет с левацким уклоном
Взлетает на водный ухаб,
Где путаясь в мутно-соленом
Подвешенно плавает краб, –
По клешням и лапам оплавлен,
Зазубрен кренящийся сгиб, –
Вот так он луною представлен
Для холодно дышащих рыб.
На суше навряд ли получше –
То небо взблеснет, то стекло,
И пальма ползет по-паучьи –
Уключинным скрипом свело.
И в парках расставлены блесны,
И мерзнут в асфальте плевки.
И дети, сосущие десны,
К натянутым лескам близки.
* * *
Мрак ночной не так солиден,
Ведь сверчки – хоть всюду шарь,
Где усердствует их лидер, –
Садом бегая, фонарь.
То, что в складочках стрекочет,
То, с чем носится вожак –
Говорить про бархат ночи –
Нам себя не уважать.
Тот, кто знает, – это проза,
Это – поза, нам лапша,
И в разгар педикулеза
Ночь не этим хороша.
И фонарь зазря скандалит –
Все ли тут? – Да что он, суд? –
Как положено в финале,
Все под занавес поют.
Все на цыпочки привстали
И глядят в судебный зал. –
Все там так же, как в начале,
Роль никто не доказал.
Опять про катер
Словно бездны и впрямь соискатель,
За отплывший уйдя волнолом,
Завалившийся морю за скатерть,
Некий катер идет под углом.
На незримых волнах трепыхаясь,
В мелких тапочках меряет тьму.
Этот неизлечимейший хаос
Не дается всю вечность ему.
Никому не дается. И дрожью
Искажается звездный чертеж.
Но конкретно – какому Безбожью
Адресован вселенский скулеж?
Где на Честном – вот именно! – Слове
Все и держится, – как сохраним
Этот катер, что страшное ловит,
Да и нас, что трясемся над ним?
За тщету, надоевшую крайне,
За всеобщую жизнь на войне,
За уверенность, данную втайне
Голубиною почтой во сне!
* * *
У пальмы тела дребедень
В полночных пятнах макияжа.
По темной выворотке пляжа
Шуршит луны слепая лень,
И, так как море набекрень
Сползает за объедок мола,
От дальнего светоукола
Над Яффой мощная мигрень.
Мы знаем, что играем соло
В тюленевый июльский тюль
Средь роз и финиковых дуль
На брачном танце богомола,
Богам косясь в глазах косуль,
В чьих губках капелька ментола.
В дожде
Одышливо кусты растут –
Все парки, собственно, в запарке:
Цветы растерянны и ярки,
Как будто вовсе нет нас тут.
В шуме растущего дождя
Висит покошенная рама,
А небо смотрит в нас упрямо,
По крышам бездну перейдя.
Мы все сползаем в океан,
Себя нечаянно не видя,
Не разбираясь в суициде
На ощупь вымышленных стран.
И сладко не защищены
От невозможной новизны,
Где пальм повыскочили грядки,
Где крыши в грозном беспорядке
Углом к дождю накренены.
На смерть! на подвиги! на блядки!
На прорву будущей страны,
Судьбе ступающей на пятки!
Мы страшным пропадом нежны,
Так умирая без оглядки.
Как будто вовсе не нужны
Топтать бессмысленные грядки.
Полнолуние
Все море спит в параличе
Луна же с бухты и барахты,
Как будто в собственном ручье,
Сопя, простирывает яхты.
Мусолит слева яффский порт,
Повыше – парк в разгаре храпа
И на свет выбежавший корт,
Что пыльно сеткой исцарапан.
Весь город истово пропах
Прибоем, спящим в мертвой лузе,
Где берег в капельных огнях –
В слезах от сбывшихся иллюзий.
Живи, дыши, нахально зырь,
Наглядно тьму разнообразив,
Читай растительный псалтырь
Поверх очков, как Тимирязев,
Входи, как истинный Ламарк,
В сей парк, что заперт без ответа,
Ликуя ветками ломак
В звериной подлинности лета.
* * *
Море чутко холодеет.
Камни поперек лежат.
Город новых иудеев
В кулачок невзрачный сжат.
И утыканы в подушки
Тушки рынков гробовых,
Стынут офисов ракушки
На осипших мостовых.
И до гробового грома
Вся хорома хороша –
Жизни скомканная кома,
Смерти легкая парша.
И до громового парка,
Поразмазавшего тушь, –
Два пожизненных подарка,
Два подарка – даль и глушь.
И для городского брода,
Как судьбу не обусловь, –
Век пожизненна свобода,
Жизнь безадресна любовь.
* * *
Фонарь, в боязни пустоты,
Скользит по дну ночного парка,
Лудя отечные кусты
Заснувшею электросваркой.
Облужен воздух, сад ребрист,
Тропа живет по типу жвачных,
О цели просит каждый лист,
Болея жаждою наждачной.
Пригубь неведенье и пой,
Где вразнобой значенья чертят
Стволы, идя на водопой
Топтать окрестности бессмертья.
И безобразно дом плывет,
И смертный лезет к женке-мамке.
Кривит пространство горький рот
И суть пытается прошамкать.
* * *
Солнце как-то беспочвенно выдано на день,
Словно пролит небрежно блескучий белок, –
То, что зелено, – серо, кто ал – шоколаден,
А кто синий и желтый, – тех блик уволок.
И такой непрожеванный ветер на свете,
Будто шамкает всуе раздувшийся сад
Прорезиненной полостью лиственных петель,
Распускаемых пеной по спицам оград.
Не пробиться словам и глазам не напиться,
И бесконтурны лица, как будто дуршлаг
Процедил их в толпе, где сверкание спицы,
Словно знак посторонний для пришлых зевак,
Словно так, попустительством мир существует,
Словно не отцентрирован ход мировой,
Словно, вот, предложили на день мировую,
Чтобы зарегистрировать всех в смотровой.
* * *
Войдя пописать кипятком
Во тьму, что душится ирисом,
Где сад съезжает париком
К плечу ограды, кипарисом
Пометив сей попутный акт,
Вступив в контакт с кустом по теме, –
Задел щекой его акант,
Поняв, что в темень мил не с теми.
Катил по небу мощный вал
И тоже в мать-сыру чужую
Сквозь листья звезды проливал,
Вовсю безмолвием жируя.
Сквозила ночь из поддувал,
И, скалясь, прыгали скамейки,
Пока я вновь комплектовал
Себя и мысли в телогрейке.
С ириской снов на языке –
Нахальство? Глупость? Дар ли Божий –
Ходить вселенной налегке
И ночь клевать ничейной рожей?
* * *
Вечерний мрак на око валит,
И как-то так, и как-то так
Желудок окаменевает,
Как будто съел вовнутрь кулак.
И в наших собственных раскладах –
Мы плотью нашей бьемся в них,
А дух – не переносит на дух
И не о нас болит земных.
Когда на смерть ли, на потоп ли,
А, в общем, – вечно наугад
Летят, размазывая сопли,
И о бессмертии грустят.
Галдят и клятвенно щебечут,
А дух-то бьется взаперти,
Ведь знает он, что долгий нечет
Нам плотью велено пройти.
* * *
Во влаге ночи хором хорохорясь,
Потрескивая в темень неспроста,
Сады осуществляют электролиз
На уровне мельчайшего листа.
Тропа глуха и создана из гипса,
Газон обернут черною фольгой.
Запрыгни в куст и искрами обсыпься,
Замкни пространство вольтовой дугой.
Среди стволов какой-то чуткий прозвон,
Все горбится глазасто там и тут,
А ты идешь, как будто явно позван
В контрольно-пропускную темноту.
Молчат скамейки, скалясь, – откатались!
Непроницаем душный кипарис,
Я им тут – лишь затравка на катализ,
Шагни с тропы – на бездну напорись!
А кто ты есть на уровне акаций? –
Спекулятивный выходец плацент,
На сей момент – сырье для апробаций
И для реакций беглый компонент,
Нахально жив, своим обидам барин,
Болея свинкой, любящих гнобя,
И личным страхом столь молекулярен,
Что здесь не обойдутся без тебя.
* * *
Расставив локти берегов,
Расставив скляночки гостиниц,
Глотает море свой улов,
Ночной повыветрив интимец.
Покуда ходит в неглиже,
Рассыпчато смеется в спальнях
И сыплет солнечным драже
Из верткой сахарницы в пальмах.
Ты тоже прыгаешь в фарфор,
В ботфорт, в Босфор тончайшей сини,
Переходя ничком в раствор
Мадрасов, Критов, Абиссиний,
Откуда телом пробаси,
Размашисто клубясь волною,
И эту вечно пробу сил
Осиль натянутой спиною.*
*Ты окислялся в море сам,
Ты оксигенничал со всеми
И выдыхал заем к басам,
Спиной вытягивая время.
Гость
Уют долготело родной со всех лап строй,
Такой, что он самый в разгаре бесед свой.
Над трапезой поздней еще посатрапствуй,
Еще посопи, мой сосед, пососедствуй.
Для бедствий нужна нам заушина фона,
Промоина смысла в прихожей прибоя,
Отложим подальше глоток телефона,
Нальем по рюмахам любое рябое.
И квохчет знакомая курочка Ряба
Застольных молитв, не имеющих лоций,
Ах, мой Песталоцци, советов наскрябай
В расхожем быту, где нам всем напороться
На то, что мы пристально загодя знаем,
Затем и ведем свои храбрые судна,
Ах, только одна здесь вина и видна им –
Шуршать втихомолку, а гибнуть прилюдно.
* * *
Я из дому вышел – был пламенный зной,
Гляжу: пробираются вместе со мной
Машины, поддавшись большому напору,
Сквозь город идя на морской водопой;
Иные же, выпивши, тащатся в гору.
Иные на месте стоят, одурев,
Таращат глаза светофору в глазища,
Чья пыльная пища свисает с дерев,
Картонных дерев, обглодав корневища.
Дружище! Кто так замотал реквизит?
Кто так заносил эти шлепанцы мира,
Где столь театральностью смысла разит,
Где даже квартира – предбанник сортира?
И пыльный фонтан, и садовая голь,
И море, где главная наша гастроль –
Да, роль гостевая – не больше, не меньше, –
Где в дымке патруль ожидает пароль,
Что выучишь прежде, чем явится сменщик.
Шомрон
Вечерний воздух зыбью зажил,
Где горы сделаны – не так ли? –
Нарочно зрелищным пейзажем,
Дотошно зреющим спектаклем.
Стоит пустыней Самария, –
Сторожевая? Не стена ли?
«Сама живи, сама умри я –
Осуществляю свой сценарий».
Где два соседские селенья
Скулят и ложат в чашки сукар,
Где грозный Бог в разгар спасенья
Им новоселье насюсюкал. –
Ах, наклонялся к детским руцкам,
Шептал им жить… – не переврал Он?
Где кратко танк с горы отбуцкал
Мячистый мрак по перевалам,
Где колкой проволоки валом:
Терн, в нем олив увязли сонмы,
Где свет за вражеским дувалом
Сочится слизью амбистомной.
И абрис томный роз в потемках
Поит и нас по схеме древней.
Он встрял у вечности в печенках,
Сопя вселенскою деревней.
И сколько схем не засмоли я
Плыть в эту ночь – все упражненья.
Сторожевая Самария –
Моя околица сраженья.
* * *
Поет прибой, а в голосе – мигрень.
Земные песни в правды не обуты.
А воздух темноту домами грел,
В компрессорной выфыркиваясь будто.
Шептала в риторический отлив
Звезда над минаретом, и фальцетом
Из Яффы звал автобус в Тель-Авив,
По улицам оскальзывая светом.
Шофер, напрягшись, в новости почил,
А сам летел от радио поодаль.
Входивший, впаян в радиопочин,
Лишь обживал нескладно этот модуль.
Тут обстреляли, там взорвали дом,
Вернули Шхем, вошли опять в Бейт-Лехем…
И, тишину зажав, как валидол,
Вошедший несся к радиопомехам.
Вошедший плавал в этом обжитом,
Средь вдовствующих камерно сидений
Он рос лицом, мерцавшим, как жетон,
Из собственной несбывшейся мигрени.
И в ночь слетал, сдуваемый во тьму. –
Что? Почему? – Не знаем и не знали.
Ведь многие исчезли на дому,
В своем финале путая детали.
Поселенцы
Контрольно на улицу вышел с оглядкой фонарь,
Светя по периметру в крайние камни селенья.
В пустыне кричит безнадзорная ловкая тварь
И чавкает чем-то, и просит зачем-то спасенья.
Почти декорация. Пыльный и камерный свет.
Акация рядом – и то это с неба на ниточках марля.
Но камень на камень – и то вам любовь да совет.
И к домику домик – и то если светит фонарь ли.
И к ужину ужин – вот так соберется страна.
Селенье к селенью – уже перекроена суша,
Пустыня которой во многих местах прожжена
Сидеть за столом и молчать разговорами пушек.
В пустыне ночной копошится ничейная тварь,
Щебенки поземка, глотками невнятица раций.
И в каждом окне – словно предков походный алтарь.
И каждый фонарь – за потомками в путь собираться.
А тварь верещит: «О, спасите! Я вечно ничья!» –
Дочерняя, злая, в ком с нежитью борется нажить.
Мы чуть поспеваем во тьме эту сушу начать.
Едва ли успеем себя на дому одомашить.
* * *
Резко ветер далью почат,
Он и в нас ревмя зудит,
И не то, что вскрыть нас хочет, –
Так, тонюсенько хотит,
Так, уклончиво мурыжит,
Водит за нос волнолом,
Словно, сжавшись, узко выжат
В горизонт, где тьма углом.
Мы – борцы для препирательств,
И не то, что мы творцы
Наших главных обстоятельств, –
Так, попутно храбрецы,
Так, сраженцы поневоле,
И, выказывая прыть,
Лишь озвучиваем роли,
Чтобы миром говорить.
Ах, плыви, Мазай, к зайчатам,
Извлекай свое Муму,
Дар наш миром запечатан,
Мы лишь выкрики к нему.
И прибрежное не тянет
Выйти в ночь без дураков,
И галдят островитяне
Всей припрыжкой огоньков.
* * *
А ночь – сама из костоправих:
Шурша дорогой на хвосте,
Свой вывих втаскивает наверх,
Вытягивая в темноте.
И прочь отскакивают горы,
И, сгорбясь, шастают впотьмах,
Дыша в пространные просторы,
Где их незрячий взмах зачах.
Все – небывалые припрыжки,
Где через каменный горбыль,
Давясь от собственной интрижки,
Отрыжкой мчит автомобиль.
К шоссе прижав моторный клекот,
Бензина жрет аперитив
И льет от ужаса стекло тут,
К асфальту веки опустив. –
Читай, что под ноги дано нам,
Не в силах вверх воздеть глаза,
Туда, где в главном и бездонном
Визжат на спусках тормоза.
* * *
Отбоярившись от ливня,
Наглотавшись за ночь вод,
Море спит демонстративно –
Даже ухом не ведет.
Просто так – стоит вполнеба,
Отрубив от пяток пляж:
«Вот-вот ветреная Геба
Запихнет меня в корсаж.
Жить мне с вами неохота,
Я отсутствую от вас…»
А само, вполоборота
Оглянувшись, пялит глаз.
Самому от глупой суши
Отвертеться нету прав,
Хоть и бегают кликуши
По причалам переправ,
Ищут там, где их не видят,
Все надеются, что там
Обещают что-то выдать
Раскудахтавшимся ртам.
* * *
Проснись и пой! Как полный идиот!
И в высь гляди, где сладко птица млеет
И, гадя вниз, восторженно поет,
Не зная впрок, что скоро околеет!
Трава встает сквозь полусгнивший прах,
Не понимая сути хлорофилла,
И сад бежит с листвою на губах,
Ему, как бы случайно, пофартило.
Смеется дом, гремучий и сырой,
Пропахший кошками зимующих парадных,
И чайник пыжится, считая, что герой,
И в недрах шарит – нет ли там наград в них?
Стоит кругом такая круговерть!
Все ждет участья, приза, поцелуя,
Так все кудахчет, метит влезть на жердь,
Что слово «смерть» я с этим не срифмую.
* * *
Ночь пылит, а спящих много.
Месяц во поле горит.
Гулко топает дорога,
Запыхаясь говорит:
Ах, про путь не плачь тернистый.
Ах, о скорби промолчи.
Ты лишь маленький резистор,
Крепко впаянный в ночи.
Ибо дар сопротивленья –
Это сказано про нас.
Мука скорби, сладость тленья –
Хитрый наш боеприпас.
Мы финтим, когда умеем,
Оборудуем интим.
Доверяем грамотеям, –
Но по-своему летим.
Ибо сдюжим, поднатужась,
Полем под небом пыля,
Ибо бестолочью мужеств
И составлена земля.
* * *
Я был здесь. – Кто меня был плоше,
Опасней среди заводил?
С луной, тотошей и кокошей,
В подсобный сад гулять ходил.
Гремел в мучнистый зев хамсина,
Ну а прибою не гремел,
Он сам гремел, его сардины
Я с Аладдином местным ел.
Любил девичие телеса,
Листал рукою вкось и вширь,
Я жил лишь ради интереса
И бесу отбубнил псалтырь.
Мы живы все взахлеб, пока есть
Рука, чтоб шарить, рот, чтоб есть,
Душа, чтоб мучиться, покаясь,
И обретаться, где Бог весть, –
В чаду, в пылу, в поземке зноя,
У мужества на чердаке.
О, родина, свое земное
Мы так и сносим налегке.
* * *
Какая ночь! Сверчат сверчки
И мучат сад зеленой рвотой.
Надень внимательней очки
И к саду выйди с неохотой!
Ничто не стоит наших трат
И пуще – вслух увещеваний.
Ну да, здесь ад, поднявший зад
В момент упругих приседаний.
Но в том и сущность наших битв,
Что нам других пропащих жальче. –
Свои молитвы отбубнив,
Шалун уж отморозил пальчик.
Гастелло соколом сгорел,
Ведя обиженное тело.
Ты, Боже, все предусмотрел,
Чтоб нам погибнуть очумело.
Хлещи спасительный наркоз,
Из наших слез не слепишь истин,
И данный сад сосет навоз,
Изобразив наземно пристань.
Всяк метит в небо улететь,
Всяк нарулил тропинку к раю.
А Тот нас вылепил – на треть
И тут же бросил: Все, стираю!
* * *
Автобус ползает ногами,
Рассматривает в темноте
В асфальт залипший личный пламень,
Урча соляркой в животе.
Всяк общности не понимает
И город в горсть не соберет
В пылу сует и частных мает,
И только чудом ходит вброд.
Пойми меня – здесь неба отмель,
И данный город чуть просох,
И лает в небо – от забот ли? –
Приблудный сердца кабысдох.
О, нет, живи, в автобус пылкий
Сигай и пой в своей ночи,
И фыркай в ночь, и в звезды зыркай,
И плечи спящих ополчи.
Нам неизвестны цели мира,
И с Божьем промыслом – труба,
Но сердцу жить на свете сыро,
Вопя из тулова раба.
* * *
Ходят волны – тоже банда
Крупнолицых пришлых снов.
Тут же – берега веранда
Для присмотра дураков.
Каждый пьет ночное пиво,
Каждый мелко ерундит,
Каждый жизнью врет хвастливо,
Говорит, что эрудит.
Даже я, кто всех умнее,
Ничего понять не смев,
Плыл со всеми в темноте я,
Обаял подручных дев,
Плавал в оторопь губами,
Назывался – так и так,
Был, по-видимому, с вами,
Попадал прибою в такт.
Так и так – а вот я нетель,
Небожитель, гражданин,
Дятел пуговичных петель,
Грозный зраком – аж один.
Всяк судьбы неукоснитель,
Пиво пьет губой взахлеб.
Все ты знаешь, Вседержитель, –
Китель сдайте в гардероб!
* * *
И транспорт визжит опоросом,
И бацают окна в там-там,
И дождь – настоящий опоссум! –
Повсюду льет на землю там.
И мир, где и ты подселенец,
Хлебает фонарный азот,
Асфальт, еле поползновенец,
Горбатясь, неловко ползет.
Все хочет встать на четвереньки
И вверх подбородок задрать,
А по небу – пленки да пенки,
А на небе – волчая гать.
И вещи по комнате торкай,
Где даже кровать – что отвес.
Вскарабкайся снам на закорки,
Вскочи на подножку небес.
А кто же авансом скумекал,
Что бездна и, правда, без дна? –
Лишь воинством наших молекул
Конкретная явь создана.
* * *
Тихо утро скулит – у него стоматит,
Дом хамит полусорванной дверью,
Несъедобная птица по небу летит
В непричесанных, вымокших перьях.
Раскидав не распроданный за ночь товар,
Ветер возится с мусорным баком,
И заплеванный транспортом сизый бульвар
Опротивел пришедшим собакам.
Дышат плесенью брови пропащих домов,
Словно город – всеобщий бомжатник,
Словно ватник надев, все пошли на отлов –
Вот-вот стащат родимый лопатник.
А я денежку тайно под курткой люблю,
Предлагаю ей встречного пива.
Как хотите, я душу свою не сгублю –
Просто я существую ревниво.
Просто я, и жалея подручных собак,
Птиц озябших и девушек скучных,
Я влюблен даже в тот опрокинутый бак,
Ведь и сам я по случаю штучный.
* * *
Растарахтелась тишина
Далеким транспортом, и то сим
Такая бездна рождена!
Вот тут и вчитывайся в осень.
Ходи гулять в промокший сад,
Таскайся городом галдящим,
Пересекай сей кросс-салат,
Считай себя впередсмотрящим.
Считай себя умнее всех,
Вставай на ветер жестким боком
И честно выданный успех
Плюсуй, раз выжил ненароком.
Мы не имеем личных дат,
Мы лишь пристанища свершений,
Где ходят в пропасть наугад,
Без мотивации решений.
* * *
Вел за ручку я даль – за моря провожал,
Там, где прыгал прибой по всплывающим бочкам,
Так она удалялась, что мне, право, жаль,
И сходилась в темнеющем воздухе в точку.
И тот мир, где живем, – он не шар, ибо – куб,
Чтоб в угластых домах пустотой не был выпит,
Нам жалелки нужны – ради грелки в боку,
Так уютно забравшимся в параллепипед.
Где расчерчены планы – вот так, мол, и так,
Где расчетливо вдумчивы взрослые прятки
В крупноблочных ячейках плывущих Итак,
И квадратны столы, а овальные – шатки.
И, покуда за гранями хаос растет,
Нам ужасен предмет, что скользит, обтекаем.
Нам и плакать пристало, чтоб взяли в расчет,
Что, покуда нам жмет, мы отсель не тикаем.
* * *
Быть смиренным – это в дичь нам.
Как сказала Гульчитай:
Слишком уж не прагматично
Верить в этот рай, считай.
Живы мы, пока бунтуем,
Только мучаясь, горим,
Гомоним по сабантуям,
Вслух вино боготворим,
Грех мешаем с покаяньем,
Мерзнем здорово с тоски
И с азартом окаяньим
Руку торкаем в тиски.
Нам сражаться – задом пятясь,
Жен любить – томясь жильем,
А без этих доказательств
Мы не знаем, что живем.
* * *
Душу смиреньем одел и на улицу вышел.
Голос взъерошенный выплюнул вон изо рта.
Дождик скакал, состоящий из косточек вишен. –
Кислой слюной увлажнялась в толпе темнота.
Наше снование в давке – лишь тела хованье
В ябеды курток чужих, в окликанья безадресных фраз,
Словно купание эха, утопшего в бережной ванне,
В неком блаженном тепле, отпечатавшем беглое с нас.
Ветер нас вытер, и ходит зашкаливший витязь
В мутной толпе, поисковой обидой обвит.
Только смиришься, как в губы влетит: Отзовитесь!
Все так и ходят, раз адреса нет у любви.
Наше смиренье безадресно и неконкретно.
У письмоносца труднейшая должность весьма.
Дождик идет и каракули слижет с конверта,
И адресатам никак не дождаться письма.
* * *
О чем поскуливает сердце? –
У страстотерпца нет причин.
Мы служки собственных инерций,
Мы внуки прожитых пучин.
Но даже в той пучине, главной,
Ты также всласть колядовал
И был в ней загодя бесправным,
Лишь правил собственный провал.
Ты был заранее контужен,
Был всем тревогам старожил, –
Как раз такой и был ты нужен,
Иначе – иначе бы жил.
* * *
Разворошив свои чертоги –
Берлоги облачного дна
И сплюнув городу под ноги,
На пляж уставилась луна.
Кругом плевки сидят и блесна.
В обиде рослой, сняв носки,
Как бы мукой объевшись костной,
Стволов белеют черепки.
Дворы друг другу стены шарят,
И дом другому жмет плечо
И невнимательно кемарит,
А мрак на пляж его влечет.
А там, на кромке Ойкумены,
Вещает мощный краснобай:
Захочешь петь – так пей из пены,
Не хочешь выжить – погибай.
Все дело в инициативе?
В смиренье? Мужестве? – Не так! –
В плевательстве на перспективы!
В зацепке гневной за пустяк!
Между Тель-Авивом и Яффо
Отдохновенно спят кусты,
Носами в сторону отъехав.
За ними теплится пустырь,
Весь из прорех, или огрехов.
За ним – гаражный хлам, углам
Предназначения придумав,
Забравшим на ночь в свой вигвам
Работу мелких толстосумов.
А дальше – Яффа: Ночь и ночь.
Задворки, дворики на сборке,
И храм, что в Яффе жить охоч,
И парк, что влез ей на закорки.
А дальше – темный султанат
Ворюг, старьевщиков и нищих.
А дальше все, как дети, спят,
Держа на лицах личный прыщик.
Не понимают, как живут,
И терпят бедствие земное.
И волны по морю идут,
Гоня всхрапнувшее в ночное.
* * *
Ночь наводит тьму и порчу
На лицо своих столиц,
Птицы спят столь мощно молча,
Словно мы внутри у птиц.
Но на самом деле – вряд ли.
На инакой высоте
Сморим фильмы всех заядлей,
Дам щекочим в темноте.
Ночь пугает там и там-то,
Мы же спим у нужных тить,
И по страшным прейскурантам
Не обязаны платить.
Это кто же все же вывел –
Жизнь сквозь крик и смерть за вздох?
Счастье ел – да горе выел,
Вымел начисто до крох.
Не посмертной муки жаль нам,
Здесь, в раю мостится ад, –
Вот ведь, интервагинально
Свет огнем во тьме родят.
Чтоб вселенная, колбасясь,
Самых страшных изгоня,
Шла за маленький запасец
В теле – светом из огня.
И не крикнешь мукам: «Геть их!»
В этих гитиках земных,
Ибо Главный Энергетик
Свет имеет от живых.
* * *
Непроходимо грозный дол,
Где Данте в тапочках прошел,
Шагов страданья заглушая,
Сося предсмертный валидол,
Но сердцу выжить обещая.
И после, в сумрачном лесу
В виду событий на носу –
Таких – что каждый бы повымер! –
И я пил смертную росу
И льдисто чувствовал свой ливер.
Там птицы крупные в анфас,
Сверкая блюдцами из глаз,
Когтя дежурившие ветви,
Глядели пристальное в нас –
Живых высматривая – нет ли?
И было непосильно врать
И песни мертвых глоткой драть,
Блефуя выбранным протезом.
А под землей ходила рать,
Гремя воинственным железом.
Я тоже видел этот дол. –
В другие земли я ушел,
Где смерть прикручена на убыль:
То вой метели зазывной,
То в искрах вдруг трамвайный бугель,
То среди чащи гриб сырой,
То лед пустыни мировой,
Где в темноте шакалья ругань.
* * *
Набившись по тысячи в модули крон,
Взлетающих в темень, сквозь ворох забрал там
Скворцы разбазарились – черт в мегафон! –
И транспорт внизу – будто клинит под гвалтом.
Какая же птица под вечер не спит? –
Хотя бы сопит, а вот здесь не сопит,
А здесь всенародно совместное каркнет,
Мол, шерсть поименно у каждой болит,
О чем и гремит их ночной супермаркет.
Все споры, да сборы – на ветер? на дождь?
Кто спорый, кто хворый, кто овощ, кто хвощ, –
Безумный, мятущийся лиственный форум,
В котором вскипает неправильный борщ,
Что на ночь наварен в несущемся «скором».
Над ними реклама мотает огни,
Они же – как будто на свете одни,
А город они и не слушают вовсе,
И крикнуть бы вверх им: «Ну охолони!» –
Они же в ответ нам кричат: «Приготовься!»
О чем этот поезд? – Не знаем, куда.
Зима наступает. И в небе вода
Готовит свои трудовые резервы.
И мечутся слепо в ночи города,
Нелепо шепча: «Неужели я первый?»
И нервное небо клубится во тьму,
И море не знает, что делать ему,
И носится с драною торбой прибоя.
Ну поезд, так поезд – и быть посему! –
В скворешне, летающей вместе с тобою.
* * *
Не знает море, как себя вести.
И заперто, уже после шести
От выпуклости внутренней в напряге.
После шести мы тоже взаперти
Внутри своей умышленной отваги.
Отчаяние делает не то,
Что нужно. Вот и время разлито
Столь неумелым вдруг рукоприкладством, –
Повсюду – будто капал в решето,
И руки зябнут собственным злорадством.
Включаешь телевизор – муть да гладь.
И телевизор хочется послать,
Но, слово «мать» не поминая к ночи,
Идешь в кровати личной непроглядь,
Но даже там не имешь полномочий.
Как хорошо бы срочно бросить пить,
Внезапно денег страшных накопить,
Дурея от надежного избытка,
И, глупый Гамлет, вдруг решаешь – Быть!
Как будто это первая попытка.
Я не о той, где выбор делал пасс, –
Ловил ты пас иль нет, но был запас,
Где пас терпение и сдуру был вынослив, –
Ведь кто-то же толпился в нас до нас
И будет вытолковываться после.
Зимой на берегу
Берег пуст. Хоть просквози там, –
Все останется, как встарь.
С несусветным реквизитом –
Пальмы – сами инвентарь
В этом брошенном хозяйстве,
В ротозействе тишины.
Солнце пришлых вводит в зал свой,
И во сне всех тише – мы.
У холма сползает к морю
Панцирь Яффы по горбу,
Слюдянистый, иллюзорен,
В даль бубнит свое «бу-бу».
Тоже смотришь – ведь в театре ж.
Зимний день гудит в ногтях,
Будто двигается катридж,
По бумаге тарахтя.
Текст нам страшно неизвестен,
Только знаем, что про нас.
И разыгранное в пьесе
Повторяется сто раз.
* * *
С дорог отпрыгнув – «Нам не впору!» –
Вразброд, сутулясь, – кто куда –
Во тьму поразбежались горы,
Чтоб не вернуться никогда.
Скучает мелочно равнина,
Вдали обсасывает Лод, –
Как бы костром для бедуина
Там Лод на корточках растет.
Посапывает лес Бен-Шемен –
Как в темноте поисхудал! –
Стволом белеет, а в душе, мол,
Сквозит ментол, гудит металл.
Посыпав голову луною,
Поселок перхоть порастряс.
А что с тобой или со мною? –
На кой нас век себе припас?
Никто не чувствует исхода,
Но для решений мировых
У нас есть частности свобода,
А к знанью – чувственность живых.
* * *
Ночь вряд ли радует, когда от моря дует.
На улицах – полнейший спотыкач,
Где в зарослях дождя фонарь гнездует, –
Вот здесь еще аптеку присобачь!
Войди в сей средиземный околоток,
Для снега рот свихнувшийся разинь, –
Над пропастью летят коняги Клодта,
Утратив основательность твердынь.
И чуют из пустыни горький щебет,
Вольноотпущенники прожитых держав,
А ты стоишь, подсчитывая дебет,
Права пропаж отважно зажевав.
Но так тепло, как будто бы пальто вам
На плечи город выдал поносить,
Который сам тут вскользь аккредитован,
Решая с нами пропасть переплыть. –
Вовсю домами топчется на месте,
Шурша внутри валежником квартир,
И мается, что куры на насесте,
Фонарный побережия пунктир.
* * *
Прыщеватый асфальт от луж
И небритое в каплях окно,
А в окне – просвещенная глушь
Дня, что шарит на небе дно –
Через ватой заросший ил. –
Вряд ли мил там, глотая звук,
Пролетающий «Боинг» ли, «Ил» –
Ледяной их дюралевый внук.
Что с того, что условно родство
Меж вещами? – наладят связь.
И живое – полумертво,
К полумертвому оборотясь.
И проходит одно в другом
Через контуры и зеркала,
Угол чувствует угол углом,
Дружно бьются они об заклад, –
Кто живее, а кто длинней
Будет жить эту жуть и муть,
Ибо то, что дрожит в окне,
Сладко глазом еще сморгнуть.
* * *
Змеиная какая синева,
Чешуйчатость базедовой лазури,
И дюнам сладко выговорить «ква!»,
Раз выпрыгнули жарко из глазуньи.
Желток остыл, обветрился, посох,
Песчаный «ох» для синего хинина
Пролил в верблюжий свой чертополох
К махине пляжа в пекле балдахина.
Бежит шоссе. Куда? – не знает. Вдоль. –
Ему бы с морем лишь соревноваться.
С другого боку цапельная голь
Меж эвкалиптов тщится пропитаться.
Никто не знает, почему живет.
Автобус мчит – оплачено и баста!
Забрался цитрус в чей-то огород.
Скучает зной. Дома спешат в обход.
И небо лишь по случаю глазасто.
Собака, рассуждая залихвасто,
Другой собаке травит анекдот,
Карп лезет в пруд, стесняясь, корм берет
Губою ласковой за неименьем ласта.
Никто и не читал Экклезиаста.
О мирозданье каждый что-то врет
В пылу забот – делите это на сто, –
Солярка прыщет, поршень должен шастать,
И коленвал живет в аду хлопот,
Шоссе для моря сушей ходит вброд,
И жизнь лишь для баланса коренаста.
Ночь
Пучеглазо дышат страны,
Пар пуская в темноту,
Спят народы и тираны
С целью-пряником во рту.
Спят плечисто назначенья,
В лавках – полки свысока,
В банке – чек, шепча: «Ничей я!»,
Облака – студя бока.
Спят наличные просторы
В целлулоидной росе,
Сонно пользуются горы
В тишь петляющим шоссе.
Грядки речью огуречьей
Воспитуют спящий плод.
Только сердце человечье
О последней жизни врет.
|
|
|