|
История военной симфонии старого
Композитора началась в самые глухие месяцы войны, когда мир уже, казалось,
смирился с грядущей тысячелетней властью Оси и трех ее сателлитов. Сама мысль о
победе в те дни казалась бессмысленной и неуместной. Но именно тогда появились
первые наброски Девятой симфонии – "Победной", как она тогда
называлась. Это было всего лишь рабочее название, но Композитор поставил его на
первой странице рукописи, несмотря на свою крайнюю осторожность, граничившую с
суеверием – а может и благодаря ей. Замысел Девятой долго оставался неясным.
Смутно мерещились вершины каких-то небывалых кульминаций и сумрачные долины,
полнные злого свиста дерева. Иногда появлялся хор и, спев что-то латинское, удалялся.
Его сменяли долгие мглистые процессии.
Из людей, так или иначе причастных культуре,
многие тогда отправлялись в эвакуацию. К концу ноября дошла очередь и до
Композитора. Как ни тяжело приходилось ему в Городе, но жизнь в тылу поразила
его своей скудостью. Почта не ходила, связь не работала. Однако во тьме и убожестве
вынужденной изоляции начал вызревать замысел нового сочинения. Появились первые
наброски. Стороной доходили вести об огромных жертвах и страшных разрушениях.
Фронтовые сводки также были нерегулярны и
неутешительны. Целый год продолжалось ничем не сдерживаемое наступление
легионов Оси, меж тем как Симфония приобретала понемногу черты реальности. Только
к осени обстановка стала меняться. В ноябре враг был остановлен, а на отдельных
участках фронта войска союзников даже переходили в наступление. Каждый день
приносил что-то новое. Неожиданно заработала почта. Однако новости быстро устаревали,
добираясь до серых полос и черных тарелок. Работа над Симфонией близилась к завершению.
Композитор как никогда ощущал свое братство со старыми мастерами и щедрой рукой
рассыпал по страницам рукописи криптограммы событий. Вот союзнический десант
высадился в тылу Шестой Армии (шестиголосная фуга с внезапными кластерами у
меди). Враг вынужден оставить Северный плацдарм (первое появление темы хорала «O
Welt, ich muss dich lassen») – войска спешно перебрасываются на западное
направление (политональный эпизод из четырех маршей). Молниеносная операция
Четвертой мотострелковой дивизии (четырехголосный канон струнных divisi с
пометкой con moto) решительно изменила ситуацию на Приморском фронте. Начался
так называемый Коренной перелом – вначале его писали с маленькой буквы, потом
спохватились. Войска союзников переходили в наступление на всех фронтах –
ресурсы стран Оси подходили к концу, а их совокупная промышленность напрягалась
из последних сил и тряслась как в лихорадке перед грозным призраком непомерных военных
потребностей. Линия фронта дрогнула и медленно поползла обратно. На отвоеванных
территориях открывались страшные картины чудовищных преступлений. К 27 февраля
в результате тяжелых кровопролитных боев были освобождены ряд населенных
пунктов на подступах к Городу. Шестая армия оказалась в котле и неделей позже
сдалась. Путь на Город был открыт. Тогда-то и получила Симфония свое
окончательное название: "Аз воздам". Враг отступал, неся потери в
живой силе и технике.
От того времени сохранилась фотография:
Композитор на лавке за длинным деревенским столом. На столе – керосиновая лампа
и разбросанные листы партитуры. Снимок в профиль, лица не разобрать, только
характерный силуэт на фоне окна. Комната пуста и просторна. История не донесла
до нас имени фотографа.
В начале лета пришло сообщение о том, что
войска перешли границу и военные действия перенесены на вражескую территорию.
Работа двигалась быстро. Удивительную свободу ощущал Композитор в эти дни,
свободу и власть над материалом. Тринадцатого июня сочинение было закончено. Еще
шесть часов ушло на правку. Около десяти вечера Композитор поставил число и
поднялся из-за стола.
Между тем события на фронте продолжали стремительно
развиваться. Самоубийство императора послужило сигналом (короткая фраза у
валторн) для малых государств, которые теперь одно за другим откалывались от
Оси (серия вариаций на тему "O Welt, ich muss dich lassen"). Оставшаяся
в одиночестве Империя отчаянно и безнадежно сопротивлялась, в то время как
созданные в спешке тыловые команды лихорадочно уничтожали следы бесчисленных
преступлений.
Композитор, оказавшийся вдруг свободным от
музыкальных занятий, целиком ушел в хлопоты по реэвакуации, вполне, впрочем,
бесплодные – возвращение его сочли преждевременным. Жизнь в разрушенном Городе все
еще оставалась тяжелой и далеко не безопасной, Композитор же был стар и
немощен. Так что победу он встретил в деревне, занятый мелкими бытовыми
хлопотами и многими эпистолярными трудами.
Теперь у него оставалось больше времени и на
газеты. Война смела прежнее равновесие на континенте. Границы утратили смысл,
языки перемешались. В трех союзных столицах велись непрерывные консультации –
союзники кроили Континент, набрасывая контуры будущего мироустройства.
Вспоминались старые обиды, выставлялись счета. На свет извлекались пожелтевшие
карты и средневековые хроники. Параллельно готовился суд над военными
преступниками. Газеты были заполнены леденящими душу свидетельствами беспримерных
преступлений. Вскоре открылся Международный трибунал, и к ним добавились
судебные репортажи, печатавшиеся практически без купюр: на волне победного
энтузиазма союзники проявляли редкое единодушие, сколько возможно обходя
скользкие темы и не предъявляя друг другу векселей к оплате. Также не утруждали
они себя слишком буквальным соблюдением процессуальных норм, каковых норм,
строго говоря, на такой случай и не существовало. Их заменял некий молчаливый
уговор, общее согласие перед лицом неизбежности международного судилища и его
неизбежной сомнительности в глазах закона. Последнее заседание, на котором
зачитывались приговоры, даже транслировалось в прямом эфире. Бывший агент по
продаже недвижимости, имевший неосторожность провозгласить себя Императором,
приговаривался к смертной казни посмертно. Вместе с ним смертный приговор был
вынесен еще восемнадцати главным военным преступникам.
В первых числах июня с рукописи Девятой
были сняты две копии. Одна из них осталась на хранение в местном отделении Центробанка,
другая же в сопровождении охраны отправилась самолетом в родной город
Композитора. Город, на чью долю выпали самые тяжелые испытания, заслужил право
стать местом триумфа победителей. Торжества по поводу окончания самой кровавой
войны за всю историю предполагалось завершить траурным концертом в память о
всех жертвах военного безумия. И хотя никто еще не слышал ни единой ноты новой
симфонии, в ней безошибочно угадали то самое сочинение, которое только и могло стать
единым надгробьем для миллионов тех, у кого вряд ли когда-нибудь будет другое. Ничего
удивительного, что операция по доставке партитуры в разрушенный Город стала задачей
государственной важности. Но ожидалось и другое событие, которое могло бы
отодвинуть на второй план даже столь необычную премьеру. Ибо если есть в мире
какая-то справедливость, то только в Городе могли быть приведены в исполнение
приговоры Международного трибунала. И, вероятно, какая-то справедливость в
самом деле имела место, поскольку уже в начале октября приговоренные были тайно
доставлены в Город из бывшей имперской столицы, где заседал Международный
трибунал, и в настоящий момент под усиленной охраной содержались в подвальном
этаже Пересыльной тюрьмы. Чтобы два главных события не мешали одно другому, решено
было их объединить.
Восстановительные работы в Городе еще не
начинались. Величественные руины стояли в ожидании невиданных торжеств.
Меж тем съезжались гости. Кроме
официальных делегаций от союзных и нейтральных государств, прибыло довольно
много народу из стран, принадлежавших Оси, в том числе и из разгромленной
Империи. Как-то сама собой сложилась концепция победы, в соответствии с которой
война шла не между странами и народами, но между силами мирового зла и мирового
же добра, а посему победа представляла собой победу всего человечества над
силами тьмы. При таком взгляде на вещи побежденные в каком-то смысле
превращались в победителей – стоило им стать на эту точку зрения. Впрочем,
требовалось еще отсутствие явных пятен на биографии. Было среди гостей из
бывшей Империи несколько знаменитостей, чья оппозиционность режиму не нуждалась
в подтверждении. Для других хватило доказательств непричастности к злодеяниям. Однако
большинство все же составляли эмигранты – те кто были изгнаны или сами покинули
родину, когда та провозгласила себя Империей. Был там и прославленный Маэстро,
которому предназначалась особая роль в грядущих торжествах. Оппозиционность его
у многих вызывала подозрение – казалось странным, что несмотря на довольно
резкие высказывания, ему удалось сохранить не только жизнь, но и высокий пост
директора Музыкального департамента. К тому же за время войны он провел
несколько сомнительных премьер. Однако именно на него – и самым решительным
образом – указал Композитор. У организаторов такой выбор не вызвал восторга, но
дело шло о слишком ответственном мероприятии, а Композитор безусловно знал что
делал.
Начало торжествам было положено Шествием
Наций. В полночь редкие прохожие видели, как из развалин в западной части
Города выползает огромное факельное шествие. Многочисленные притоки вливались в
него руслами бывших улиц. Вскоре толпа заполнила площадь перед Александринским дворцом
и близлежащие урочища. Оттуда в полной тишине дымная процессия проследовала Северной
эспланадой, выхватывая чадными отблесками почерневшие фасады с пустыми
бойницами окон. Шествие завершилось на Острожной площади траурным митингом.
Речей не было. В тусклом свете факелов на грубо сколоченный помост поднимались
никому не известные люди и глухими голосами читали бесконечные списки мертвых. Когда
последний из них ушел, настала тишина, а следом сорвалась в голос обезумевшая
сирена. Три минуты обратились вечностью. Но кончилась и вечность. Тогда стали
гасить факелы и расходиться. Начинало светать.
Утро выдалось пасмурным. Улицы усеяны были
брошенными факелами. Вода в заливе ходила мутными холмами. Мелкий дождь пытался
скрыть от глаз неприглядную картину, но сил его хватало лишь на самую
поверхностную лакировку действительности. В семь часов был дан салют из
двеннадцати орудий. Вечером начинался Траурный концерт.
Было еще светло, когда у здания Филармонии
появились первые автомобили с гостями – большей частью союзными и нейтральными.
Сопровождаемые непрывными гудками, они прокладывали путь в толпе, начинавшейся
от ворот Гильдии и уплотнявшейся по мере приближения к зданию Филармонии; но
перед порталом народ оттеснили, и на свободной площадке машины, выгрузив
гостей, разворачивались и становились в ряд. Вскоре двери Филармонии распахнулись
и двинулась прочая публика – с билетами, с приглашениями, по спискам. А там –
сияет свет, и широкая лестница с оплывшими ступенями ведет наверх, в фойе,
отделенное от зала боевым порядком коринфских колонн, и далее, высоко над
плюшевыми рядами алебастровые листья и усики, оплетшие высокий фриз, хоровод
ангелов вокруг многоярусной сверкающей люстры в окружении аканфа. Невесомый шум
рассаживающейся публики и вся приподнятая концертная обыденность отказывали в
реальности темным развалинам, оставшимся снаружи, а вместе с ними – всем трем
годам войны, что прошли стороной, не коснувшись ни люстр ни алебастра.
Гости уже занимали ложи. Дали третий
звонок. Поднялся и стих ропот настраиваемых инструментов. Появился Маэстро и
под сдержанные аплодисменты прошел к пульту.
Вступление с первых же тактов вводило в лихорадочную
атмосферу Allegro. Взвинченная музыка задыхалась в тисках имитационности. Медитативная
побочная тема не уравновешивала ее бег, но, двигаясь параллельно, словно бы
отстранялась от него. Ее статика, ее беспредметные сожаления напоминали о том,
что не могут скрыть даже общие формы движения. В разработке побочная тема тоже
получала имитационное развитие. Утратив свой начальный медитативный характер, она
в то же время лишь углубила контраст связанной с главной темой экспрессионистской
сфере, где тяжелая поступь – в буквальном смысле нота против ноты – ирреального
шествия соединялась с горячечной поспешностью в противоестественное и в то же
время неразчленимое целое. Потом роли менялись, контраст все более терялся в
смене ролей и масок, чтобы снова вернуться в репризе.
Медленная часть представляла собой
изумительной красоты элегию. Музыка поднималась на какие-то кристаллические вершины,
обещая спасение и жизнь вечную, и бессильно опадала долгими ионийскими покровами Lento. Спады и подъемы
постепенно сглаживались, горный пейзаж вливался в долину. Сумрачная кантилена
на фоне политонального аккомпанемента в несколько более быстром темпе
завершилась кодой в барочном вкусе.
Третья часть являла собой образец
характерного для Композитора «злого скерцо», но отличалось от других близких по
характеру пьес своими размерами. В основе ее лежала назойливая танцевальная
мелодия, которая то разрасталась, гремя гротескными угрозами и картавыми
проклятиями то снова стушевывалась в страшноватый пустой мотив. В среднем
разделе он уступил место новому материалу, который принес некоторое успокоение,
но это была только отсрочка, после которой триумфальное возвращение начальной
темы предстало в каком-то совсем уже гротескно-катастрофическом свете.
Финал открывался необычными фанфарами в
очень низком регистре. Еще не стихли ползучие звуки вступления, как запел хорал
струнных, подобный плачу погибшей души в бескрайнем сумраке ночи. К скорбной
мелодии добавился новый голос, и, роняя ртутные капли малых секунд, повел тему
хорала куда-то вверх. Он оборвался на высшей точке отчаяния и неприкаянности.
Трижды возникал этот напев скорби и сожаления и трижды обрывался, каждый раз оставляя
хорал в одиночестве. Холод и пустота обстали его. В пустоте стали прибиваться
какие-то приблудные попевки – то ли безумные порождения пустоты, то ли ее бездомные
насельники. Началось прорастание многих голосов. Пустота расцветала механическими
формами и зловещими пророчествами. Что-то происходило и с самим хоралом – сосредоточенная
мелодия грегорианской литургии исподволь менялась. В ней проявлялось странное
беспокойство и непонятная двусмысленность. Хроматизмы зазмеились по ее
доселе безгрешным чертам, придавая им характер опасный и обольстительный. А вокруг
тем временем наблюдалось ведовство и беснование. Козлом скакали деревянные, в
средних голосах служилась черная месса. Вовсю резвился глумливый кларнет:
хоральная тема звучала у него почти в первозданном виде и оттого еще более
кощунственно. Пасть ада разверзлась в басу.
Стало тут обнаруживаться нечто новое. В
нижнем регистре объявилась ритмическая формула. Она пробивалась сквозь царящий
вокруг хаос, постепенно подчиняя себе все голоса. Падший хорал куда-то девался.
Вместо него появилась суровая и угрожающая мелодия – тема возмездия. На сцену
вывели первую партию приговоренных. То были: секретарь Имперской канцелярии – один
из немногих, имевших право подписи на смертных приговорах; министр финансов, обессмертивший
свое имя изобретением ряда нетрадиционных путей пополнения государственной казны,
шеф тайной полиции и комиссар государственной безопасности – главные режиссеры
показательных казней эпохи расцвета Империи. Следом шли премьер-министр и министр
обороны. Всего шесть человек. Их выстроили лицом к зрительному залу позади
оркестра, где между виолончелей и контрабасов оставался проход. Солдаты заняли
позиции у виолончелей, сержант – рядом с дирижером. Звучность достигла четырех
f, когда ритмическое единство распалось. Перебоями бухал большой барабан. Протяжные
реплики тромбонов подобно эриниям летали над вопящей толпой оркестра, обмениваясь
отдельными фразами из темы возмездия. На цифре 63 сержант махнул рукой. Выстрел
прогремел в точности там, где ему было отведено место в партитуре.
Приговоренные кулями повалились на сцену. Кульминация завершилась протяжной
нисходящей мелодией, напоминающей побочную тему из первой части. В струнных
снова возник хоральный напев – на этот раз октавой выше. Поочередно вступающие
голоса подхватывали ее, дробя и распевая мелкими длительностями. Ажурные
конструкции, отделяясь, поднимались по ступеням натурального ряда. Все
вибрировало, захваченное безостановочным движением. Засурдиненные валторны с
интервалом в секунду повторяли основную тему тройными длительностями, потом
смолкли, оставив без опоры звенящую от напряжения струнную ткань. Напряжение постепенно
спадало, в музыкальной ткани преобладали теперь никнущие интонациии. Один за
другим голоса опускались в скорбных ламентациях, а навстречу им усилиями медных
воздвигались массивные контрфорсы и причудливые арки. Материал подвергся
частичному обновлению. Сводчатые галереи теснились в бессмысленном
нагромождении, обрушиваясь и снова возносясь. Химеры гримасничали и скалились,
фронтоны колебались и вытягивались языками пламени. Взбесившаяся архитектура
рвалась вверх, стремясь заполнить все пространство. Дело шло к новой кульминации.
Тема возмездия предстала в уменьшении. Хорал шел напролом равными восьмыми.
Вывели следующую партию: начальник Генштаба – старый солдат, всегда знавший,
что Император из гражданских погубит страну; министр внутренних дел, ведавший
имперскими душегубками, шеф Департамента Национальностей, чье имя носил официальный
перечень народов, подлежавших истреблению, начальник Идеологического отдела,
принявший на себя власть после самоубийства Императора, Государственный
Прокурор, лично вешавший – когда позволяли дела – очередного уличенного им
изменника. Замыкал колонну директор института Интенсивных Исследований
Министерства здравоохранения. В этот момент хаос обернулся неожиданной и словно
бы непроизвольной гармонией. Движение в шести голосах вдруг застыло, сложившись
в неповторимую фигуру остановленного мгновенья. Сержант поднял руку и замер на
минуту, следя за движениями дирижера, потом энергично опустил ее. Шестеро приговоренных
отшатнулись и рухнули на тела расстрелянных в предыдущем разделе.
Краткий эпизод сумрачного и торжественного
характера словно открывал последний акт трагедии злодейств и воздаяния. Музыка
снова переменилась. Теперь в ней преобладали протяженные мелодические линии. Сменившее Allegro Andante assai несло мир смятенным душам. Соло гобоя с
трансформированной темой возмездия звучало теперь утешением в море скорбей. Псалмодическая
фигура из девяти нот начиналась печально и невесомо и, пройдя экспрессивную
микрокульминацию, тихо и мучительно замирала. Она возвращалась снова и снова
все с теми же интонациями бесконечной боли и затаенного сострадания. Казалось,
что кто-то читает бесконечный список, и что это монотонное чтение и есть та
самая вечность, что никакой другой не будет. Подобно вздоху возникла у
виолончелей скорбная речитация. Чтение прекратилось, как будто вечность
отодвинулась. Четыре последних ноты повторил весь оркестр бесплотным piano –
вопросительно и тревожно. Это вызвало к жизни целую вереницу мимолетных образов
– призрачных и фантастических, они несли некоторое просветление после
тоскливого остинато. Краткий мотив-напоминание у гобоя обозначил новый эпизод. Введением
к нему послужила энергичная мелодия, построенная на интервалах темы предыдущего
раздела, сменившаяся затем медленной фугой на фрагмент темы возмездия. На сцену
начали выводить оставшихся: начальник образцового концлагеря в Остраннице –
жирная свинья, чья карьера закончилась так и не начавшись, комендант имперской
столицы, сумевший организовать образцовую оборону обреченного города, министр
культуры, фантастически повысивший успеваемость в школах Империи, командующий
Шестой армией, всегда выполнявший приказы, личный врач Императора, жестоко
поплатившийся за близость к вождю, командующий тылом, повесить которого было
заветной мечтой Императора. Музыка завершилась мажорным трезвучием и после
генерал-паузы взвыл "мотет четырех сирен" – переложенный для четырех
разнонастроенных сирен фрагмент из "Laudemus nunc dominum"
Обрехта. Сержант в последний раз поднял и опустил руку. Казненные падали
медленно, как во сне – музыка в который раз пыталась остановить время. Жалко
взлетела жидкая прядь на генеральской голове. Эскулап, упав, несколько раз
дернулся, будто устраиваясь поудобнее. Сержант с расстрельной командой покинули
сцену. Сирены стихли. Молчали и духовые. Только струнные в строгом
четырехголосии вели Симфонию к коде.
Музыка уходила, словно бы забываясь.
Последний раз возникла у деревянных тема возмездия и ушла, оставив четре ноты, повторенные
несколько раз, с каждым разом все тише и неувереннее. Дирижер еще мгновение
стоял, удерживая тишину, потом неловко, как слепой, повернулся и деревянно
поклонился в ответ на первые неуверенные хлопки. Зал, аплодируя, встал. Вышел
на поклон Композитор, встреченный новой волной рукоплесканий. Ему помогли
спуститься со сцены. Дирижер ушел, но зал настойчиво требовал его. Маэстро
вышел, держа за руку сержанта, его тоже приветствовали. Наконец аплодисменты
стихли. Оркестр поднялся и пошел к выходу, плавно огибая изрядную кучу,
высившуюся в глубине сцены. Объявили антракт. Захлопали сиденья, публика
потянулась в фойе. Во втором отделении должна была исполняться кантата молодого
американца, написанная специально для этого случая.
К удивлению публики, работал буфет,
блистая скромным довоенным изобилием. Стало тесно и немного шумно. Большинство
присутствующих знали друг друга, постоянные посетители Филармонии, держатели
довоенных абонементов – время ли повернуло вспять? И что тогда ждет за дверью?
Администрация устроила в фойе что-то вроде
небольшой выставки – фотографии из концертного архива висели по стенам
вперемежку со старыми афишами. Многие узнавали и лица на фотографиях – первая
скрипка, контрабас, еще кто-то. Больше четверти довоенного состава оркестра не пережили
войну. Люди отходили от фотографий и снова вовлекались в круговое движение
встреч и узнаваний. Внезапно оно было нарушено. С противоположной от зала
стороны поднялся какой-то шум, потом раздался истерический женский крик. В
следующий момент толпа раздалась вокруг лежащего на полу человека – в нем без
труда признали начальника Генштаба, которому сейчас положено было находиться на
сцене. Ритмическая неточность подарила ему еще полчаса жизни, а в служебных
помещениях на его счастье в этот час никого не было. Он беспрепятственно дополз
до фойе, где силы окончательно оставили его. Когда на него обратили внимание,
он, вероятно, был уже мертв. Два солдата сноровисто унесли труп.
Но Композитор ничего этого не видел,
поскольку на второе отделение не остался – американская кантата мало интересовала
его. Откинувшись на кожаном сидениии армейского джипа и прикрыв глаза, он
приходил в себя после чудовищного напряжения этого дня, одновременно размышляя
над изменениями, которые надо будет внести в партитуру – так бывало каждый раз
после премьеры нового сочинения. Народу на улицах почти не было. Затемнение еще
не снимали.
13/12/96
|